Величайшее благо - Оливия Мэннинг

Сведя, таким образом, проблему к нулю, Гай удалился, оставив Гарриет с ощущением, что она всполошилась из-за пустяков.

Кларенс предложил возить ее куда потребуется. Как-то вечером в начале мая они отправились в пригород, где располагалась фабрика, производившая трико для театра. Спустившись к автомобилю, Гарриет обнаружила там Стеффанески. Кларенс совместил поездку на фабрику с какими-то польскими делами. Пассажиры холодно поприветствовали друг друга. Они не питали взаимной симпатии, и каждый втайне считал поездку своим личным делом. Кларенсу было нечего сказать, и он казался недоволен ими обоими, как будто присутствие одного из пассажиров создавало раскол между ним и вторым. Гарриет пришло в голову, что Кларенс был из тех, кто предпочитает дружбу тет-а-тет и желает быть единственным другом. Он был другом Гарриет и другом Стеффанески — но не их обоих. Он привык становиться на сторону отщепенцев и теперь не знал, кого выбрать. Лицо его было мрачно.

Пока они ехали по длинным серым улицам, застроенным низкими домишками, Гарриет, считая графа наименее загруженным из мужчин, предложила ему принять участие в пьесе.

Он брюзгливо фыркнул.

— У меня нет времени на подобные развлечения, — сказал он. — Я не играю в пьесах во время войны.

— Но здесь же вы сражаться не можете.

Стеффанески, подозревая, что над ним подтрунивают, недовольно скривил губы.

В этой части Бухареста все дома были деревянными, но это были не бедняцкие хижины, а просторные, добротные мастерские и магазины вроде тех, что встречались в поселке на западе. Широкую неухоженную дорогу залило в половодье, и она превратилась в настоящее болото. В лужах отражались алые лучи заката.

Автомобиль качался и хлюпал по грязи и наконец застрял. Кларенс нажал на педаль. Колеса тщетно проворачивались в грязи.

— Мы здесь на всю ночь, — сказал Кларенс.

— Возможно, граф Стеффанески мог бы подтолкнуть нас, — заметила Гарриет.

Граф молча глядел в окно. Кларенс был явно раздражен ее словами, но тут вдруг колеса зацепились за землю, и автомобиль тронулся.

Они отыскали адрес, который дали Гарриет. Она надеялась увидеть театральную мастерскую — что-то вроде студии, где царит творческая атмосфера, которой ей так не хватало в Бухаресте. Вместо этого перед ними предстала большая деревянная постройка, напоминавшая гараж. Внутри за вязальными машинами сидело около дюжины крестьян. Некоторые из них были по-прежнему одеты в крестьянские одежды. Здесь не было даже стула для посетителей. Освещение было тусклым. С балок свисали масляные лампы, и в воздухе стоял смрад от тлеющих фитилей.

Тощий мужчина, одетый в крестьянские штаны и визитку, которая некогда была частью нарядного костюма, при виде них вопросительно поднял брови, не улыбаясь. Пока он молча и равнодушно слушал Гарриет, она не могла взять в толк, понимает ли он ее. Она записала все размеры в метрах и указала нужные ей цвета. Дослушав ее, он кивнул. Ей не верилось, что он так быстро всё понял. Когда она попыталась объяснить всё еще раз, он наклонился, коснулся своей лодыжки и поднял руку до пояса.

— Da, da, precis[64], — согласилась она.

Он снова кивнул, ожидая, пока она уйдет. Она удалилась, мучимая сомнениями.

— Всё в порядке? — спросил Кларенс, заводя автомобиль.

— Не знаю.

Ей не верилось, что мужчина сразу же понял ее объяснения на ломаном румынском.

На обратном пути Кларенс свернул в улочку, представлявшую собой одну большую лужу, и остановился у склада — еще одной деревянной постройки, двери которой были заперты на засов. Там содержались товары, которые присылали из Англии для помощи полякам. Войдя внутрь вслед за мужчинами, Гарриет в изумлении уставилась на тюки льна, простыни, одеяла, подушки, рубашки, белье, сундуки с вязаной одеждой.

— Что вы будете со всем этим делать? — спросила она.

— Мы приехали сюда для того, чтобы это решить, — ответил Кларенс.

Разглядывая вещи, Гарриет ждала, когда начнется обсуждение, но мужчины молчали. Потрогав стопку рубашек, она предложила отвезти несколько штук Гаю.

— У него всего три штуки, — сказала она.

Кларенс выпятил нижнюю губу, приняв настороженный и важный вид.

— Я могу одолжить ему несколько штук, — сказал он по размышлении.

— Да, пожалуйста.

Гарриет принялась выбирать самые большие размеры.

— Погодите. — Кларенс подошел к ней с решительным видом, явно опасаясь, что она воспользуется его добротой. — Я одолжу ему две штуки.

Она раздраженно фыркнула.

— Да что вы, Кларенс, это не слишком много?

Кларенс еще больше заупрямился.

Стеффанески, упорно не замечая их разговора, сказал:

— Разве мы не должны решить, что делать с этими вещами?

— Мы могли бы продать их румынской армии, — сказал Кларенс.

Это неуверенное предложение было сразу же принято.

— Договорились. Я подожду в автомобиле.

Стеффанески вышел, оставив Гарриет и Кларенса наедине. Оба были крайне раздражены.

— А как насчет белья? — Гарриет принялась копаться в стопке фуфаек.

Кларенс отодвинул ее.

— Я должен отчитаться за эти вещи.

— У Гая почти нет белья.

Чем больше Гарриет настаивала, тем больше упорствовал Кларенс. Чем больше он протестовал, тем сильнее она настаивала. Наконец Кларенс сказал:

— Я одолжу ему две фуфайки и две пары панталон.

Она с вызовом согласилась, понимая, что он ожидал отказа.

Когда они покинули склад, Кларенс демонстративно запер двери. Гарриет, сердито улыбаясь, отволокла свою добычу в автомобиль, где сидел Стеффанески, привалившись к окну и кусая большой палец. Он смотрел в никуда.

Пока они возвращались в центр города, все молчали. Когда они добрались до перекрестка и статуи боярина Кантакузена, сумерки совсем сгустились. Клерки сражались за право сесть в трамвай. На Каля-Викторией толпа у Немецкого бюро пропаганды не давала проехать автомобилю.

— В окне появилась новая карта, — сказала Гарриет. Кларенс молча остановил автомобиль и вышел. Будучи выше румын, он легко изучил карту поверх их голов. Постояв немного на месте, он с деловым видом повернулся и открыл дверь автомобиля.

— Ну что ж, началось, — сказал он.

— Что началось? — спросила Гарриет.

— Вторжение Германии. Они вошли в Люксембург и уже дошли до Голландии и Бельгии. Заявляют, что движутся стремительно.

Когда он сел, ни Гарриет, ни Стеффанески не произнесли ни слова. Поежившись от нервного возбуждения, Гарриет подумала, что, пока они спорили о рубашках и панталонах, эти новости ожидали их, словно тигр, готовящийся к атаке.

— Это всё Бельгия виновата, — сказал Стеффанески. — Они не позволили довести линию Мажино до моря. Теперь, — он чиркнул пальцем по горлу, — Бельгии kaput.

Голос его звучал сердито.

— Еще нет, — сказала Гарриет.

— Подождите. Вы ничего не знаете. Но я — я видел, как двигаются немецкие войска.

— Да, но не тогда, когда им противостоит Британия.

— Подождите, — повторил Стеффанески бесстрастно.

Кларенс, сигналя, двигался сквозь толпу. Окна кабинета Инчкейпа не горели. Кларенс улыбнулся Гарриет, смягчившись под влиянием