Битва за Рим - Колин Маккалоу

Принцепс Сената Скавр поднялся на ноги:

— Если мне будет дозволено, Луций Лициний, то я задам вопрос: собираетесь ли вы создавать такое судилище в самом городе Риме, а если да, то будет ли оно заниматься не только римлянами, но и латинянами?

— Да, одиннадцатое по счету, — торжественно ответил Красс Оратор. — Латинянами будут заниматься отдельно. Что касается Рима, то я должен подчеркнуть, что здесь не обнаружено такого наплыва ложных деклараций. Тем не менее мы собираемся учредить следственный суд и здесь, поскольку в городе наверняка есть немало включенных в списки граждан, которые при внимательном рассмотрении таковыми не окажутся.

— Благодарю, Луций Лициний. — Скавр сел.

Красс Оратор был полностью обескуражен; если поначалу он питал надежду, что загипнотизирует присутствующих своими ораторскими периодами, то теперь она растаяла. Речь превратилась в ответы на вопросы.

Прежде чем он смог продолжить выступление, вскочил Квинт Лутаций Катул Цезарь. Это лишний раз подтвердило, что Сенат не расположен сегодня к выслушиванию блестящих речей.

— Могу я задать вопрос? — скромно молвил Катул Цезарь.

Красс Оратор вздохнул:

— Вопрос может задать любой, даже тот, кто еще не обрел права выступать. Чувствуй себя свободно, ни в чем не сомневайся, приглашаю тебя! Пользуйся моей добротой!

— Предусматривает ли lex Licinia Mucia какие-либо санкции, или определение наказания отдается на усмотрение судей?

— Не знаю, поверишь ли ты мне, Квинт Лутаций, но я как раз собирался перейти к этой теме! — Красс Оратор определенно терял терпение. — Новый закон предусматривает вполне конкретные санкции. Прежде всего, все лжеграждане, обманом внесшие свои имена в цензовые списки при последней переписи, будут подвергнуты порке толстым кнутом. Имя виновного будет занесено в черный список, чтобы ни он, ни его потомки никогда не могли претендовать на гражданство. Штраф составит сорок тысяч сестерциев. Если лжегражданин поселился в городе или местности, на жителей которых распространяется римское или латинское право, он и его родственники подлежат выселению на землю предков. Лишь в этом смысле закон можно считать репрессивным. Люди, не обладающие гражданством, но не фальсифицирующие своего статуса, наказанию не подлежат и остаются жить там, где живут.

— А как же те, кто фальсифицировал свой статус не на последней переписи, а ранее? — спросил Сципион Назика-старший.

— Их не подвергнут телесному наказанию и штрафу, Публий Корнелий. Однако они будут внесены в списки и изгнаны из римского или латинского пункта проживания.

— А если человек не в состоянии уплатить штраф? — спросил великий понтифик Гней Домиций Агенобарб.

— Он будет отдан в долговое рабство римскому государству не менее чем на семь лет.

Гай Марий снова вскочил:

— Можно мне высказаться, Луций Лициний?

Красс Оратор воздел руки к потолку.

— О, почему бы и нет, Гай Марий? Если только тебя не станут прерывать все присутствующие, а также их дяди!

Друз наблюдал за Марием, пока тот шествовал от своего места к середине зала. Сердце — орган, которому полагалось отмереть вместе с гибелью жены, — отчаянно заколотилось у него в груди. Вот она, последняя надежда! «О Гай Марий, пусть я о тебе и невысокого мнения, — молил Друз про себя, — но скажи сейчас то, что сказал бы я, будь у меня право выступить! На тебя одного уповаю!»

— Не сомневаюсь, — веско начал Марий, — что нам предлагается продуманный законопроект. Иного и нельзя было ожидать от двоих наших уважаемых законников. Ему недостает одного усовершенствования, чтобы претендовать на безупречность, — положения о награде любому, кто сообщит необходимые суду сведения. Да, закон чудесен! Но справедлив ли он? Не следует ли нам озаботиться этим прежде всего остального? Скажу больше: так ли мы самонадеянны, так ли близоруки, действительно ли воображаем себя настолько могущественными, чтобы карать ослушников, как того требует данный закон? Судя по выступлению Луция Лициния — увы, не лучшая его речь! — так называемых лжеграждан наберется многие тысячи по всей территории от границ Италийской Галлии до Бруттия и Калабрии. Все эти люди полагают, что заслужили право на равных участвовать во внутренних делах и управлении Римом, — разве иначе пошли бы они на риск ложного декларирования гражданства? Любому в Италии ведомо, что влечет за собой разоблачение такого поступка: порка, лишение прав состояния, штраф, хотя обыкновенно в отношении одного нарушителя ограничивались чем-то одним.

Марий обвел слушателей глазами и продолжал:

— Однако теперь, сенаторы, мы собрались обрушиться со всей карающей силой на каждого из десятков тысяч людей вместе с их семьями! Они отведают нашего кнута, будут обложены штрафом, превышающим их финансовые возможности, попадут в черный список, будут изгнаны из своих домов, если таковые окажутся в римском или латинском поселении…

Он прошелся до открытых дверей и вернулся на место, где снова начал ораторствовать, обводя слушателей глазами, одного за другим.

— Их десятки тысяч, отцы сенаторы! Не жалкая горстка, а десятки тысяч! И за каждым — семья: сыновья, дочери, жены, матери, тетки, дядья и так далее, что многократно увеличивает цифру в десять тысяч душ. У каждого есть к тому же друзья — причем даже такие друзья, которые законно пользуются правами римского или латинского гражданства. Вне римских и латинских городов такие люди составляют твердое большинство. И вот нас, сенаторов, будут выбирать — уж не по жребию ли? — для участия в этих следственных комиссиях, выслушивания показаний, определения вины, буквального следования lex Licinia Mucia при назначении наказания выявленным фальсификаторам! Я аплодирую тем из нас, кому хватит отваги исполнить свой долг, хотя сам бы предпочел свалиться от нового удара, только бы не участвовать в этих судилищах. Или lex Licinia Mucia подразумевает вооруженную охрану каждому члену комиссии?

Он снова зашагал взад-вперед, вопрошая на ходу:

— Такое ли уж страшное это преступление — возжелать стать римлянином? Не будет большим преувеличением сказать, что мы правим всем миром, который достоин нашего внимания. Нам оказывают почтение, перед нами склоняются, когда мы появляемся у чужих берегов; даже цари идут на попятный, повинуясь нашим приказам. Быть самым распоследним среди римлян, даже одним из неимущих, куда лучше, чем кем-то еще в целом свете. Пусть он беден и не может купить себе ни одного раба — зато он принадлежит к народу, управляющему всем миром! Он чувствует себя исключительным существом — а все это могущественное слово «римлянин»! Даже если он занимается тяжелым трудом, не имея возможности перепоручить его рабу, все равно он может сказать о себе: «Я — римлянин, мне лучше, чем всему остальному человечеству!»

Поравнявшись со скамьей трибунов, Марий обернулся к распахнутым дверям.

— Здесь, в пределах Италии, мы живем плечом к плечу с мужчинами и женщинами, которые очень похожи на нас, а во многом вообще от нас не отличаются. Эти мужчины и женщины кормят наше войско и поставляют для него солдат вот уже более четырех столетий. Да, время от времени некоторые из них восстают, примыкают к нашим недругам, выступают против нашей политики. Но за эти преступления они уже понесли наказание! Римское право запрещает карать за одно и то же преступление дважды. Можно ли осуждать их за желание быть римлянами? Вот на какой вопрос нам предстоит ответить. Дело не в том, почему они хотят ими быть, и что вызвало этот всплеск числа ложных деклараций. Вправе ли мы винить их?