Ручей старого бобра - Александр Шаров

К вечеру погода испортилась: небо словно покрылось слабым раствором туши, стал накрапывать дождь. Цветы у ограды склонили головки и сжались, как озябший человек.

Осторожно переступая через грядки, Коля пошел наконец к дому; вскоре шаги его послышались в соседней комнате. Потом открылась калитка, и на дорожке показалась Лена — та девочка, которая когда-то разговаривала с Николаем из-за ограды.

— В среду, в два часа, кружок, — сообщила она, останавливаясь у Колиного окна. — Твой доклад.

— Знаю.

Лена не ушла, положила кулаки рядышком на подоконник и оперлась на них подбородком. Коля протянул ей в окно куртку. Она сказала:

— Что ты, мне не холодно, — но накинула куртку и приняла прежнюю позу.

Действительно, было не слишком холодно, и куртка служила скорее залогом того, что разговор будет долгий, спокойный и девочка не убежит неожиданно, как делала иногда.

— Скучаешь? — спросил Николай уже не таким напряженным голосом.

— Да.

— Не нравится у нас?

Лена жила на Северном Кавказе и только в прошлом году, после смерти отца, вместе с матерью перебралась в Рагожи к дальней родственнице.

— Нет, нравится, — подумав, ответила Лена и пояснила: — Куда ни взглянешь, небо, и лес как шумит, особенно в ветер. А там… — Она наморщила лоб, стараясь припомнить, как шумят у них деревья, и, вероятно, не смогла, потому что растерянно и удивленно улыбнулась. — И птиц тут больше… А у нас звезды ярче.

— Тут тоже звезды ничего, хорошие, — сказал Коля.

Они надолго замолчали.

Темнело. Звезды зажигались одна за другой, проглядывая сквозь дымку, затянувшую небо. Послышались неуверенные шаги Алексея. Девочка насторожилась, бросила куртку в окно и, не прощаясь, скрылась за оградой.

⠀⠀

⠀⠀

4

⠀⠀

Школа еще хранила следы недавних переводных экзаменов: в открытые двери виднелись классные доски с рядами формул, полустертых тряпкой; на полу валялись скомканные бумажки, может быть записки со спасительными подсказками, но вместе с июньским солнцем в окна проникал летний покой.

В коридорчике, перед биологическим кабинетом, толпились ребята, а поодаль беседовали трое взрослых: Василий Лукич Зайцев — директор школы, высокий, массивный старик с властным, несколько насмешливым лицом, Шаповалов и один незнакомец — стройный, черноволосый, на вид совсем еще молодой человек.

— Георгий Нестерович Шиленкин, — представил его Зайцев, когда я подошел к этой группе.

Шиленкин небрежно кивнул и продолжал напористо и горячо, обращаясь к Шаповалову:

— От ваших идей пахнет Руссо. Я да-а-авно замечаю!

Шаповалов морщился и пытался отойти, но Шиленкин крепко придерживал собеседника за пуговицу.

— Георгий Нестерович, — самым добродушным тоном спросил Зайцев, — да не из тех ли вы, часом, кто считает, что всякий «свой» запах — явление предосудительное? Есть ведь такой сказочный персонаж — подойдет к розовому кусту и упрекнет: «От вас пахнет розами», — да так скажет, что кусту становится не то чтобы неловко, а морозно даже.

— Ну Руссо и розы — вещи, согласитесь, разные, — помрачнев, пробормотал Шиленкин. — Руссо как-никак — матерый идеалист…

— А розы — материалисты? — улыбнулся Зайцев.

Раздался звонок, и все заторопились в кабинет. Тут стояло множество горшков с цветами: тюльпаны, аквилегии, георгины, кадки с комнатными лимонами, а на стенах, среди листов гербария, висели портреты Дарвина, Менделеева, Мичурина и Павлова.

Взрослые и Лена, недавно избранная председателем кружка юннатов, заняли места за учительским столом. Шаповалов сидел поодаль и смотрел в окно. Там открывалась панорама пришкольного хозяйства, опекаемого кружком, — сад, огород, загон, где пощипывали траву олень с олененком, — а дальше блестел на солнце ручей.

Лена открыла собрание и предоставила слово Николаю.

Говорил Коля коротко и скомкал самое интересное — историю ранения бобрят и поимки виновника этих ранений. По крайней мере восемь из десяти минут доклада он посвятил описанию нынешнего положения бобра: «Питанием, конечно, обеспечен, но живет в гараже, купается в старой ванне, какое это купание…» Дальше он рассказал о планах переселения бобра в ручей после постройки там специального вольера.

Когда он окончил, Зайцев, прищурившись, оглядел ребят:

— Так как же с бетонированием дна, Лядов? Справимся?

Лядов, чистенький белобрысый мальчик очень маленького роста, член комсомольского комитета школы, поднялся, вытащил блокнот из кармана и, не раскрывая его, деловито проговорил:

— Если бетонировать, ручей придется отводить. Может быть, выложить дно вольера кирпичом, без раствора, кирпич к кирпичу?

— Кирпич бобру не преграда, — возразил Шаповалов.

— А может, на волю? — всем телом повернувшись к Шаповалову, горячо, почти умоляюще спросил Николай. — Построить ему хатку и выпустить на волю.

— Не советовал бы… пока, — подумав минуту, мягко возразил Шаповалов. — Привыкнет, тогда попробуем. А теперь уплывет, мне думается. Уплывет и погибнет.

Он проговорил это с таким сожалением, так внимательно глядя на Николая и проверяя действие каждой фразы, словно чувствовал, что наносит мальчику очень болезненный удар.

Николай молчал насупившись.

— Если все возьмутся, отведем ручей и забетонируем дно в вольере, — справимся, — сказал Лядов.

В голосе мальчика было что-то обнадеживающее.

— Не знаю, стоит ли тратить столько сил, — с сомнением покачал головой Шиленкин.

— Стоит! — спокойно отозвался Зайцев.

Собрание уже подходило к концу, когда слово взяла Лена:

— Предлагаю ввести в бюро кружка Лядова — без него кому же строить вольер! — и еще Николая Колобова, который поймал бобра.

— Подумаешь, бобра поймал! Что из того? — выкрикнули с места.

— Ты бы, Гога, сам попробовал! — язвительно отозвался другой голос.

— И попробую! Я, если хочешь знать…

Все засмеялись, не давая Гоге договорить.

Он переждал шум и добавил:

— У него брат пьяница, у Кольки…

Стало тихо. Николай поднялся и шагнул к Гоге.

— Садись! — негромко окликнула Лена.

Николай, казалось, не слышал.

— Коля, садись! — повторила девочка.

Он послушался, но, прежде чем сесть, чуть запинаясь, предупредил:

— Ты еще только скажи разочек! Попробуй!

— И скажу!

Николай ждал, повернув к Гоге бледное лицо с гневно сузившимися глазами. Гога набрал воздух, даже приоткрыл рот, но промолчал.

Василий Лукич покойно и грузно сидел на месте и, чуть склонив голову набок, медленно переводил взгляд с одного лица на другое, внимательно следя за происходящим.

Шиленкин приподнялся, желая, видимо, вмешаться, но Зайцев сердито и сильно потянул его за рукав.

— Ну, Лена, голосуй! — напомнил Зайцев, когда напряжение спало.

За Лядова руку подняли все. Пока голосовали кандидатуру Николая, Гога сидел неподвижно, опустив глаза.

Бюро кружка осталось в кабинете, а остальные направились к выходу.

Поравнявшись с Гогой, Зайцев положил руку ему на плечо:

— А мужества в тебе мало, Красавин: ни «за», ни