Леонид Шебаршин - Анатолий Житнухин

— Выручайте!

И ему выдали 75 рублей, на которые он купил вполне приличные ботинки — почти три сезона проходил в них.

Шебаршин учился уже на третьем курсе, когда Институт востоковедения решили закрыть и слили с вузом, одно название которого — Московский государственный институт международных отношений — у многих однокашников Шебаршина вызывало трепет. Произошло это уже после смерти Сталина — события, которое, естественно, в студенческой среде не прошло незамеченным. Как вспоминает Шебаршин, в марте 1953 года смерть Сталина казалась катастрофой. Но тут же замечает: «Катастрофы, как нам думалось, не произошло, а улучшения в нашей общей жизни наметились довольно скоро».

Думается, не все согласятся с таким мнением, особенно ветераны — свидетели послевоенного возрождения конца сороковых — начала пятидесятых и, конечно же, ощутимого при Сталине снижения цен на продовольствие и товары хозяйственного обихода. Но мы знаем, что разным людям свойственны самые разные, часто — взаимоисключающие оценки роли Сталина в жизни страны, и для близкого окружения Леонида Владимировича не было секретом, что сталинская эпоха была для него едва ли не главным и постоянным камнем преткновения. Как человек мыслящий, он стремился постичь суть противоречий тех лет, но отказывался воспринимать великое и трагическое в их диалектическом единстве.

Это, конечно, не означает, что суждения Шебаршина носили исключительно критический характер, тем более что он многое переосмыслил в последние два десятилетия своей жизни. В книге афоризмов нашего героя, впечатляющих своим остроумием и тонкостью («Хроника безвременья». М., 1998), есть, к примеру, такие высказывания:

«Сталин учился в семинарии и оставил после себя великую державу; у Горбачёва два диплома о высшем образовании, а он державу развалил»;

«Есть только один деятель, на которого возлагается вся ответственность, но который ответственности не боится, — Сталин»;

«Если всё будет низвергнуто сейчас, то что же останется грядущим поколениям? Если Сталина не хватит надолго, смогут ли фигуры нынешних лидеров заполнить брешь?»

…Не все студенты Института востоковедения верили в неожиданный подарок судьбы — в возможность продолжить учёбу в одном из самых престижных московских вузов. И действительно — не ко всем она оказалась благосклонной: в МГИМО перевели только половину студентов из расформированного института. Студенты, её составляющие — «восточники», — держались особняком и не всегда находили общий язык с коренными мгимовцами — «западниками», которые в общем-то ничем особенным от них не отличались. Как вспоминал Шебаршин, одни были поумнее, другие выдающихся способностей не проявляли — студенты как студенты.

Всё бы ничего, но вот материальное состояние Леонида никак не улучшалось. Больше того, МГИМО был намного дальше от Марьиной Рощи, располагался у Крымского моста, и ежедневные расходы на проезд заметно возросли. Несмотря на то, что Лера к тому времени поступила в пединститут и стала получать стипендию, жили они, по словам Шебаршина, «не просто бедно, а нищенски».

Приходилось подрабатывать на железной дороге, на разгрузке-погрузке вагонов или на овощной базе, которая находилась недалеко от дома. Немного позднее, освоив язык урду, переписывал в издательстве рукописи.

Леонид Владимирович часто вспоминал своих институтских друзей, тех, с которыми сошёлся ближе, чем с другими. Среди них — Виктор Прокунин, «книжник, умница». Борис Васильев — «бывший танкист, человек основательный, уже умудрённый жизнью, неназойливо, по-доброму опекающий нас». В этот круг общения входила и Седа Алиханянц, которая была дочерью одного из создателей атомного оружия, академика Абрама Исааковича Алиханова. «Красивая, умная и скромная», она вскоре вышла замуж за В. Прокунина.

Ну а как же закадычный друг детства Гоша Савицкий? Лишившись привычного общения, он решил всерьёз заняться спортом. Условия для этого были, поскольку над 241-й школой взяло шефство спортивное общество «Строитель». Для школьников были открыты секции плавания и бега, прыжков в высоту и бокса, гимнастики и волейбола. Савицкий решил заняться тяжёлой атлетикой. Но уж больно худ был будущий спортсмен, поэтому на первом занятии тренер засомневался:

— Слушай, парень, может, тебе лучше бег попробовать?

Гоша отрицательно помотал головой:

— Не-a! Хочу штангу попробовать.

— Ну смотри, парень!

Оказалось, упорства ему не занимать. Очень быстро Савицкий окреп и через год уже был уверенным в себе разрядником, готовым к спортивным подвигам. Но тут объявился Шебаршин:

— Слушай, ты чего паришься в этом своём «Строителе», железками гремишь? Переходи к нам, в институтскую команду шлюпочников. Нам крепкие ребята нужны. Переходи — не пожалеешь. К институту будешь ближе, легче потом будет к нам поступить…

Перспектива была неплохая, и вскоре Савицкий начал ездить на Крымский Вал.

От главного входа МГИМО до Москвы-реки — несколько десятков метров. Разве может такая близость воды не волновать бывшего моряка?! А им оказался один из сокурсников Шебаршина. Он и создал секцию редкого вида спорта и сумел заразить шлюпкой полтора десятка студентов, в том числе и Леонида.

Тренировки были серьёзными. Работали до седьмого пота, до изнеможения. Савицкий позже признавался, что самая любимая команда у них была — «Суши вёсла!». Но и успехи в шлюпочном спорте не заставили себя ждать: очень скоро шлюпка, где гребцами выступали Шебаршин и Савицкий, стала брать призовые места, в том числе и первые, на различных соревнованиях.

Прекрасное было время!

И Шебаршин, будучи уже в зрелом возрасте, часто вспоминал дружную команду шлюпочников, тренировки на Москве-реке и соревнования в Химках…

В ранней молодости люди переживают гораздо больше счастливых дней, чем в более поздние годы. Савицкий хорошо помнит, как в студенческую пору Шебаршин, весь светящийся от полноты чувств и безуспешно пытающийся скрыть от знакомых глаз волнение, первый раз появился в 14-м проезде с девушкой. Была она стройна и очень хорошо одета, явно не марьинорощинская — об этом свидетельствовали и манера держаться свободно и непринуждённо, и подчёркнуто интеллигентный вид. Гоша успел выяснить у друга во время его короткого романа, что она увлекалась поэзией. Заметно было, что Шебаршин рядом с ней чувствовал себя скованно, старался даже подражать ей — в словах, жестах, поведении…

Похоже, было это первое серьёзное увлечение в его жизни, которое по каким-то причинам не стало чем-то бо́льшим. Что-то у них не заладилось. Возможно, девушке не понравилась Марьина Роща или скромные условия жизни в доме Шебаршиных, а может, Леонида что-то не устроило…

Дружба Савицкого и Шебаршина продолжалась до последнего дня жизни Леонида Владимировича: встретились они в последний раз 25 марта 2012 года, а в ночь на 30-е Шебаршина не стало.

Объединяло их многое, прежде всего, конечно, Марьина Роща, их детство и юность. Даже именины своих бабушек — бабы Дуни и бабы Тони — они отмечали в один и тот же мартовский день. Если в это время они были в Москве, то обязательно встречались и поднимали поминальные чарки.