Друг мой, враг мой... - Эдвард Радзинский

В 1922 году я приехал в родной Тифлис. И там встретил нашего друга Камо. После Революции он, как и многие герои Революции, стал каким-то неприкаянным. Он не знал, что ему делать. В первые годы Коба о нем заботился. Велел приехать в Москву, устроил учиться в Военную академию. Но Камо совершенно не мог учиться. Помню, как навестил его в общежитии. Он сидел над книжками.

– Трудно понимать науку, – огорченно говорил он, поглаживая ладонью какой-то учебник. – Рисунков мало. Надо делать в книгах больше картинок, чтобы сразу было понятно. К примеру, что такое дислокация? Ты знаешь, что это такое?

Я сказал, что не знаю. Но он был хитер.

– Вот видишь, ты знаешь, а я нет. Хотя я уже два раза про нее читал, запомнить не умею. – Улыбнулся. Улыбка беспомощная, детская.

Потом Камо бросил академию, решил вернуться в Тифлис. Перед отъездом мы все встретились: я, Коба и он.

Камо вдруг спросил Кобу:

– Зачем ты стесняешься наших подвигов? Нехорошо, брат.

Коба мрачно посмотрел на него и ничего не ответил…

В Тифлисе Коба устроил его работать в грузинском Наркомате финансов. По-моему, это был все тот же черный юмор Кобы: назначить банкиром того, кто умел только грабить банки!

Камо и здесь был очень несчастен. Продолжал жить в нашем прошлом и мог говорить о нем часами.

– Нас обвиняют в том, что мы убивали невинных людей… Я редко это делал. Помнишь, во время той экспроприации на Эриванской площади, я должен был бросать бомбу, и мне показалось, что за мною следят двое сыщиков? До броска оставалась какая-то минута. Я слез с пролетки, подбежал к ним: «Убирайтесь прочь, я сейчас взрывать буду!» И они убежали.

– А почему сказал? Жалко стало?

Но Камо знал: жалеть нам, большевикам, не положено. Он покраснел:

– Ничего не жалко! Они ведь были небогатыми, семьи кормили…

Тогда же в Тифлисе он со мной впервые поделился:

– Со всех сторон просят: напиши, дорогой, воспоминания. Может, и вправду попробовать? Коба, конечно, будет против. Он отрекся от наших подвигов… почему-то.

Я, в отличие от Камо, знал: Кобе пришлось отречься. Дело в том, что еще до революции произошел скандал. Меньшевик Мартов заявил, что Коба не имеет права занимать руководящие посты в РСДРП, ибо причастен к экспроприациям, осужденным партией. Кобе пришлось назвать это «гнусной клеветой». Теперь, став Генеральным секретарем, он конечно же не хотел никакого упоминания о наших подвигах. Особенно в изложении простодушного Камо.