Иду на вы… - Ким Николаевич Балков

Песах дождался, когда по скрипучим деревянным лестницам бессмертные поднялись на стену и — прыгнул вниз, на камни, перед тем обронив устало: «Правы были древние пророки: воистину новообращенные есть проказа Израиля». Но последняя его мысль была обращена к хаберам, к святому Братству: «Вы хотели, чтобы наш народ испил из чаши страдания? Он испил… Я тоже прошел через страдание и не обрел твердости духа. Обретут ли другие?..»

25

Ратники, предводительствуемые Удалом, еще продолжали сражаться, когда и не скажешь сразу, кто одолеет, а Святослав каким-то особенным чутьем уловил перемену в настроении иудейских воинов, в них точно бы поослаб прежний дух, и он намеревался предпринять что-то, чтобы окончательно сломить сопротивление противоборствующей силы, но тут на поле сражения появилась золотая колесница, привезшая кагана Хазарии. Агаряне, запамятовав про все, сбились вокруг нее и стали со вниманием слушать его. И то еще удивительно, что россы не чинили им препятствий.

— Что там происходит? — недоумевая, спросил Святослав у кого-то из ближних к нему князцев, а не дождавшись ответа, послал одного из них узнать, что случилось. Впрочем, он уже мог и не делать этого. Увидел, как всадники, подъезжая к кагану Хазарии, бросали к его ногам свои сабли.

— О, Боги, дивны дела ваши! — сказал Святослав и велел подвести к нему боевого коня, а потом легко вскочил в седло и отъехал… Князцы и старейшины последовали за ним. И, о, как же трудна оказалась их поездка по полю сражения, где на каждом шагу попадались убитые или раненые, взывающие о помощи. Страшна коса смерти, и не дай-то Бог, если не отыщется силы, способной вырвать ее из рук завладевшего ею.

Кони осторожно ступали на землю, словно бы боялись потревожить мертвых, и часто всхрапывали, испуганно косили лиловато-синим глазом. Их тревога передалась людям, и те невольно сдерживали восторг, так и рвущийся из груди, потому что сражение выиграно, да еще какое!., ничего подобного они не видывали!.. — а они остались живы, и, если Боги будут милостивы к ним, они вернутся в свои домы с великой славой.

Святослав подъехал к золотой колеснице, когда агаряне, кто остался жив, были оцеплены дреговичами. Мирослав, умеющий сдерживать чувства, теперь лишился этой способности и был не в меру суетлив и что-то говорил воинам, энергично взмахивая руками, отчего и не сразу увидел Святослава, а потом подбежал к нему и, держась рукой за стремя великокняжьего коня, горячо воскликнул:

— Мы одолели их! Одолели!

Святослав спрыгнул с седла, обнял Мирослава, и уж после этого повернулся к кагану Хазарии. Тот теперь стоял возле колесницы, сутулясь, но не утеривая достоинства в смуглом, изборожденном многочисленными морщинами, старческом лице.

— Ну, что, каган, повоевал? — с легкой усмешкой сказал Святослав. Со вниманием оглядел пленных агарян, вяло, как если бы вдруг сомнение нашло на него, хотя этого наверняка не было, а было что-то другое, спросил:

— Что же делать со всеми ими?

Он смотрел на Мирослава с тем напряжением во взгляде, которое предполагает, что тот, к кому он обращается, знает, что делать со всеми ими. Но Мирослав не знал, находясь во власти радостного чувства, да и не думал об этом. К тому времени Удал одолел иудеев и теперь поспешал со своими дружинами к Святославу. А скоро оказался рядом с ним, возбужденный битвой, не понимающий, отчего не все агаряне перебиты?

— Так что же делать со всеми ими? — снова спросил Святослав, теперь уже обращаясь к светлому князю вятичей. И опять на сердце у него зажглось что-то, как если бы там проявилась жалость к кагану Хазарии, впрочем, скорее, даже не так, к старому человеку, нашедшему в себе силы переступить через то, что многие леты укреплялось в душе.

— А что бы он сделал с нами, если бы мы попали в полон?.. — заволновался Удал. — А что он сделал с тридцатью тысячами россов, многие леты назад посетившими этот Остров с богатой добычей?

— Довольно! — сказал Святослав и велел дружинам идти на Итиль, а сам в сопровождении малых князцев и старейшин, а так же кагана Хазарии зашел в брошенный Песахом шатер и долго беседовал с царственным пленником, удивляясь тому, сколь причудлива и жестока судьба одного из представителей известного на Востоке рода Ашинов.

А потом он ехал по главной улице Итиля, и не было в его сердце торжества, разве что удовлетворение от хорошо выполненной работы. Но странно даже не это. Странно, что он не испытывал никаких чувств по отношению к городу, который в прежние леты ненавидел, считая глубоким, не имеющим дна, вместилищем зла, откуда оно потом распространилось по всем ближним и дальним землям. Не миновало и Русь. И там восплакали матери и жены, и сестры, утрачивая в родах искони укреплявшую в них твердость духа и веру в божественную Истину. Теперь ее не углядеть было, этой ненависти, куда-то подевалась, увлеклась в какие-то дали. А может, и не так вовсе, и она лишь растворилась в пространстве, не желая больше расталкивать в душе его. Наверное, так и есть. Горяч Святослав, суров, коль враг не обломался в упорстве своем, но коль скоро пал духом, то и князь россов способен помиловать его. А почему бы и нет? Иль не к тому влекутся в племенах росских, возлюбивших Бога Отца — Стрибога, Бога Сына — Даждьбога и Матерь Судьбы Мокошь? От тех светлых теней, что упадают от Богов на обильно политую кровью дедичей росскую землю, чуть только и смутится душа росса, однако ж быстро воспрянет и прольется из нее тихая, ни к чему не влекущая радость, а вместе сладкая, в себе самой грусть. И они будут долго идти рядом, грусть и радость, не мешая друг другу, ровно сестры.

Подле Святослава среброголовый Богомил с Радогостем, тут же молодой хазарин, сын старого друга великокняжьего конюшенного Дальбек. Дивно на сердце у молодого хазарина, он чувствует себя так, как если бы сделался победителем в схватке с врагом своим. И он, не умея сдержать этого чувства, все говорил что-то, говорил, обращаясь к Радогостю, хотя тот и не всегда слушал его. Растолканно