Голландский дом - Энн Пэтчетт

На следующий день Мэйв собиралась отвезти меня на станцию, но дороги были свободны, а моя сестра была в ярости, поэтому в итоге мы доехали до самого Нью-Йорка.

— Служение, прощение, мир — брехня все это. Я не позволю ей болтаться между моим домом и Андреа.

— И что — укажешь ей на дверь? — Я пытался подавить зачатки нетерпения в собственном голосе, напоминая себе, что речь о матери Мэйв, о счастье моей сестры.

Эта мысль ее озадачила.

— Так она просто к ним переедет. Они только рады будут. Все повторяет мне, как Андреа с ней спокойно, и поэтому она должна им помогать, как будто мне не начхать на душевный покой Андреа.

— Давай я с ней поговорю. Скажу, что это может отразиться на твоем здоровье.

— Я ей говорила. И кстати, это уже отражается на моем здоровье. Как подумаю, что она будет ходить туда ради нее, а не… — Усилием воли она заставила себя не продолжать.

Из-за всей этой шумихи мы так и забыли картину на заднем сиденье машины.

— Отдай ее Мэй, — сказала Мэйв, притормозив у моего дома.

— Нет, — сказал я. — Она твоя. Когда Мэй вырастет, обзаведется своим домом, тогда и подаришь. Пускай у тебя побудет. Повесь ее над камином и думай о Саймоне.

Мэйв покачала головой:

— Я не хочу ничего, что было в том доме. Говорю тебе, я тогда окончательно с катушек слечу.

Я посмотрел на девочку на портрете. Она должна была остаться такой же.

— Тогда пообещай мне, что заберешь ее позже.

— Ладно, — сказала она.

— Давай найдем парковочное место, и ты зайдешь к нам и сама подаришь ее Мэй? — Мы стояли во втором ряду.

Мэйв покачала головой:

— Здесь негде парковаться. Пожалуйста.

— Да ладно тебе. Это даже не смешно. Мы уже на месте.

Она покачала головой. Казалось, еще немного — и она заплачет. «Я устала», — сказала она и повторила: пожалуйста.

Больше я ее не уговаривал. Подошел к задней двери, вытащил картину и свою спортивную сумку. Начинался дождь, и я не стал стоять на улице и смотреть, как она уезжает. Не помахал рукой. Я нашел ключи и поспешил отнести картину внутрь.

После этого мы еще много говорили — о ежедневных отчетах нашей матери касательно Андреа, Нормы и дома и о том, как она превращает Мэйв в развалину. Она рассказывала об Оттерсоне. Я рассказывал ей о доме, который хочу купить, но для этого придется продать другой дом, который я не хочу продавать. Рассказал, в какой восторг пришла Мэй от картины.

— Мы повесили ее в гостиной, над камином.

— Я ежедневно присутствую в вашей гостиной?

— Ну не славно ли?

— И что, Селеста не против?

— Ты там слишком похожа на Мэй, чтобы она возражала. Все думают, что это Мэй, кроме самой Мэй. Когда кто-нибудь спрашивает, она всегда говорит: «Здесь нарисованы я и моя тетя».

Две недели спустя после нашего путешествия в Голландский дом мама позвонила рано утром, еще не рассвело, и сказала, что Мэйв умерла.

— Где она? — спросил я. Я не поверил. — Пускай Мэйв подойдет к телефону и сама это скажет.

Селеста села в кровати, посмотрела на меня: «Что случилось?»

— Она здесь, — сказала мама. — Я рядом с ней.

— Ты вызвала скорую?

— Вызову. Хотела сперва позвонить тебе.

— Нечего время тратить! Звони в скорую, — сказал я срывающимся голосом.

— Ох, Дэнни, — сказала мама и заплакала.