На дальних рубежах - Геннадий Иванович Мельников

для себя обратил внимание, что фланирующая его походка вдруг сменилась четким, упругим, твердым шагом солдата, и тут же услышал пронзительную флейту и дробь барабана, — из-за Бранденбургских ворот показалась марширующая рота. Граф остановился, пропуская солдат, старательно выпячивающих серые мундирные груди, высоко поднимающих до блеска начищенные носки и резко отбивающих шаг; от усердия и жары их молодые лица были покрыты потом, а подмышки темнели мокрым сукном. Полюбовавшись молоденьким лейтенантом на огромном вороном коне впереди роты, граф Филипп поднял глаза на правившую одной рукой квадригой, а другой протягивающую лавровый венок над Бранденбургскими воротами чугунную Победу. И скривился. Победа, побывавшая в плену, не вызывала у него почтения. Благо, что историю помнят весьма немногие и подобные чувства при взгляде на символ могущества Германии возникали у немногих прохожих. В 1807 году корсиканский коротышка увез плененную Победу в Париж, а спустя семь лет русские благосклонно вернули опозоренную французами богиню. Да, русские… В вечерней беседе им будет уделено особое внимание. Но вот и Тиргартен.

Граф Филипп поднялся по каменным ступеням к крепкой дубовой двери с начищенной бронзовой рукояткой, ткнул пальцем в белую эмалированную кнопку новомодного электрического звонка под табличкой с надписью «Тайный советник Ф. Гольштейн», краем глаза отметил шевельнувшуюся штору в окне правого эркера и почти сразу шагнул в услужливо распахнутую дверь. В просторной прихожей он аккуратно поставил трость в круглую подставку с отверстиями для тростей и зонтов и повесил шляпу на отросток оленьего рога, привезенного из России охотничьего трофея хозяина дома, рядом со светлой тирольской шляпкой доктора фон Хассе и форменной фуражкой графа Альфреда фон Шлиффена, чьи голоса были слышны из отрытых дверей зала. Скромный черный котелок хозяина дома с высокой тульей и жесткими маленькими полями покоился на самом верхнем отростке рогов.

Мимо присевшей в книксене служанки, только что открывшей ему дверь, граф Филипп прошел в просторный зал с обеденным столом в центре, покрытым коричневой бархатной скатертью и застывшими вокруг него стульями с высокими гнутыми спинками. Хозяин дома с гостями — начальником Большого Генерального штаба графом Шлиффеном и председателем Пангерманского союза доктором фон Хассе сидели на сафьяновых козетках в затененном от вечернего солнца палевыми шелковыми гардинами эркере. Слуга накрывал стол, тихонечко позвякивая серебром и фарфором.

— «Любители устриц» в сборе, — позволил себе пошутить граф Филипп, намекая на двухгодичной давности фельетон в «Kladderadatsch»{70}, острие которого было направлено в хозяина дома барона Гольштейна, но в целом срывавшего покров тайны с процесса определения целей и задач внешней политики объединенной Германии и с подлинных творцов ее курса. В персонажах фельетона они сразу узнали себя; внешне негодовали на автора, но в глубине души гордились своей ролью и сознавали, что он прав. Шестидесятилетний хозяин дома, убирая томик Хакслендера со стоявшего рядом с софой кресла, кивнул гостю крючковатым подбородком, приглашая садиться. Взгляд его колючих белесых глаз был напряжен, видимо Эйленбург прервал его речь, и хозяин дома старался удержать важную мысль, чтобы продолжить ее внимательно слушавшим собеседникам. — Освежаете в памяти свои российские и американские приключения, герр барон? — кивая на книгу, спросил граф Филипп, желая сбить его с мысли, чтобы барону пришлось возвратиться назад и посвятить его в истоки их беседы.

— Да, Фили, — хозяин явно сбился с мысли, — мы говорили о новейшей истории наших взаимоотношений с Россией. Но вы, впрочем, ничуть не опоздали. Так вот, в начале шестидесятых я служил почти три года в прусском посольстве в Санкт-Петербурге под начальством герцога Лауэнбургского, — бывшего своего благодетеля, опекуна и наставника, едва ли не ставшего тестем, Отто Бисмарка барон Гольштейн называл этим не столь давно пожалованным кайзером Вильгельмом II титулом с видимой неприязнью, ощутимой завистью, горечью и явно насмешливо, — и считаю взаимоотношения с Россией краеугольным камнем всей нашей внешней политики.

Ярким китайским веером барон обмахнул лицо — было довольно душно — и заговорил менторски — четко и размеренно.

— Россия в настоящее время занята упрочением своих позиций в Европе. Успешно завершив войну с Турцией в январе семьдесят восьмого года, она существенно изменила существовавшее положение в свою пользу за счет балканских славян. По Сан-Стефанскому мирному договору от 3 марта семьдесят восьмого года Сербия, Черногория и Румыния получили независимость, освободившись от турецкого гнета. Болгария получила автономию, обязавшись уплачивать Порте лишь дань; Россия вернула себе Южную Бессарабию и получила владения в Закавказье. И так далее. Главное — Россия покушается на Балканы, явно стремится обосноваться там навсегда. И имеет там мощную поддержку. Особенно плохо было то, что автономная Болгария получила выход к Черному и Эгейскому морям, тем самым потенциально представляя России выход в Средиземное море, минуя проливы. В июне того же, семьдесят восьмого года в Берлине прошел конгресс, в котором приняли участие страны, подписавшие Парижский трактат пятьдесят шестого года. На этом конгрессе объединенными усилиями стран Западной Европы — Великобритании, Австро-Венгрии и Пруссии, я умышленно оговорился, назвав к тому времени уже объединившуюся Германию Пруссией, бывшей ядром объединенной империи, но при пассивной позиции Франции, удалось нейтрализовать успехи России на Балканах и пересмотреть статьи Сан-Стефанского мирного договора. Хотя Румыния, Сербия и Черногория остались независимыми, князь Бисмарк помог австро-венгерским Габсбургам добиться оккупации Боснии и Герцеговины и стать фактически хозяевами западной части Балканского полуострова. Год спустя Бисмарк и министр иностранных дел Австро-Венгрии Андриаши подписали в Вене австро-германский союзный договор. Франция дрогнула и в противовес нашему договору стала заигрывать с Россией. Там у нее оказались союзники в лице русского военного министра Милютина и начальника Главного штаба Обручева. В восемьдесят первом году Бисмарку удалось восстановить Союз трех императоров, собрав в Берлине на переговоры представителей Германии, Австро-Венгрии и России и заключив так называемый «перестраховочный» германо-австро-русский договор о нейтралитете. О нейтралитете на случай, если одна из них окажется в состоянии войны с четвертой державой. По этому договору стороны обязались следить и за тем, чтобы Турция соблюдала принципы закрытия проливов. Подписывая договор, все три стороны руководствовались собственными интересами. Россия, боясь английского флота и повторения Крымской войны, была заинтересована в закрытии проливов; Австро-Венгрия стремилась утвердиться в Боснии и Герцеговине; нам было нужно избежать франко-русского союза, который страшил Бисмарка. В восемьдесят четвертом году он продлил этот договор еще на три года. В августе восемьдесят шестого года, да, десять лет назад, после государственного переворота в Болгарии, когда Александр Баттенбергский, немецкий принц и офицер прусской службы, возведенный на княжеский престол в Болгарии русским царем Александром II, воспротивился намерениям русских превратить Болгарию в «Задунайскую губернию», и начал