Нурсолтан - Ольга Ефимовна Иванова

Тогда юноша познал таинство строгой красоты кабер-ташы[150]. Часами он сидел около мастеров-камнерезов, наблюдал, как на сером холодном камне распускались пышные цветы с переплетающимися стеблями и полураскрытыми бутонами. Под резцом мастеров рождались каменные лотосы и тюльпаны, цветы дикого шиповника и изысканных, чужеземных хризантем, воплощая образ райского сада, который ожидал усопших. Вот он удел праведников после смерти! «Могила есть один из садов рая…» Другой мастер работал над самым распространённым мусульманским орнаментом. Из-под его резца выходила восьмилучевая звезда. Посвящённые в таинство видели в ней и арабскую надпись «Аллах», и священный квадрат, символизирующий Каабу. В узоры вплетался треугольник, символизирующий глаз Бога, и пятиугольник, напоминавший правоверным о пяти заповедях ислама. Юноша не стал резчиком, но вскоре из-под его каляма стали выходить красивые эпитафии, который дядя помещал на надгробиях. Люди дивились красоте и философской глубине стиха, и дядя не стал скупиться, устроил племянника в лучшее медресе столицы.

– Будешь великим поэтом, сынок, – не раз говорил бездетный дядюшка, слушая сочинения своего воспитанника.

Мечтал ли юноша об иной доле? Но судьба распорядилась иначе. Приехав однажды навестить родителей, он застал аул в заброшенном печальном состоянии. У ветхих, покосившихся домов сидели только старики. Всех молодых мужчин забрал их господин мурза Махмуд Ширин на службу в свои казачьи отряды. А девушек увёл в свой гарем, и среди них неизменную подружку юноши, его соратницу по лесным путешествиям.

– Были здесь нукеры господина, – причитала старенькая мать, – потребовали уплатить ясак вдвое больше прежнего. А как же нам собрать такой ясак, если остались мы совсем одни, без крепких молодых рук?

Мать плакала, а у юноши загорался в груди огонь протеста этому несправедливому миру. А пуще всего была ненависть к роду Ширинов, который владел его родиной и беззастенчиво обирал стариков. В тот же день уехал он в Казань с одной целью: добыть деньги на праведное дело. Ловкостью рук природа его не обидела, а шакирд из Кандагара[151], долгое время деливший с ним одно жилище, научил его факирским фокусам. Тогда и появился в столице Казанского ханства вор, смущавший покой казанского баши, богатых купцов, ростовщиков и менял. Его родной аул уплатил мурзе требуемый ясак, а юноша задумал насолить самому улу-карачи Ахмед-Ширину.

Прожив несколько дней в лесу, решили они идти к людям. От Казани далеко, а в глухом ауле кто будет их искать? Но только выбрались на проезжую дорогу, идущую вдоль берега Итиля, как увидели придорожный караван-сарай. Юноша, избегая посторонних глаз, никогда не заглянул бы в недра постоялого двора. Но глаза Лейлы так молили его, и Тулпар, почуявший запах кормушки, просительно заржал, и юноша сдался, направил коня в гостеприимно распахнутые ворота.

Хозяин караван-сарая не в меру суетливый, спешивший угодить своим постояльцам, отвёл им лучшую комнату. Вскоре получили они поднос, заставленный восхитительно пахнущей едой, от которой успели отвыкнуть в лесной глуши. А Тулпар с головой окунулся в кормушку, полную отборного овса. И никто не заметил, как хозяин незаметно вывел за ворота своего сынишку и отправил его с тайным поручением в город.

Ранним утром юноша, почувствовавший беспокойство, разбудил Лейлу. Они не стали дожидаться завтрака, торопливо запрягли Тулпара. Но только вывели его за ворота, как завилась пыль на кромке леса, и на широкую дорогу вылетели всадники. Как пушинку подкинул юноша Лейлу на коня, взлетел сам в седло, ощутив, как девушка доверчиво приникла к его спине.

– Выноси, Тулпар! – крикнул громко.

С того мгновения слышен был на пыльной дороге только бешеный стук копыт и яростные крики преследователей. Тулпар старался изо всех сил, и хоть был он лучшим скакуном ханства, но нести на своей спине двоих было нелегко. Всё ближе преследователи, уже слышны отдельные крики и тяжёлое сопение за спиной. Обернулся юноша, встретились его глаза с газельими глазами девушки, всё прочитал он в этом взгляде – и решимость, и прощение, и прощание с неудавшейся жизнью. Улыбнулся он любимой в последний раз и решительной рукой дёрнул поводья коня, направил его на крутой яр. Взвился Тулпар птицей и рухнул вниз камнем…

Старому эмиру донесли об этом на рассвете. С широко раскрытыми глазами он сделал шаг навстречу чёрному вестнику. Всего один шаг и, схватившись за сердце, упал замертво.

Через несколько дней во дворце старого эмира заправлял новый казанский улу-карачи – Кель-Ахмед.

Глава 10

Слух о том, что ханум Нурсолтан в тягости, по гарему пронёсся, подобно вихрю. Не у одной молодой женщины забилось радостно сердечко, не она ли станет следующей фавориткой хана? Кого теперь одарит повелитель своим вниманием, кому посчастливится стать обладательницей титула любимой женщины повелителя? Но больше всех в те дни ободрилась Фатима-ханум. Первая жена Ибрагима и мать его наследника несколько лет оставалась в тени блистательной Нурсолтан. Теперь пришла пора напомнить мужу о себе, и Фатима-ханум была полна решимости сделать этот шаг. Поначалу она отправилась за город навестить престарелую мать повелителя. Камал-ханум, оскорблённая невниманием сына, давно покинула столицу. Ибрагим более не искал совета у матери; другая женщина заменила ему Камал-ханум, и душа старой ханши не могла простить предательства. Ненавидела она и Нурсолтан, отнявшую у неё сына, и это чувство скрепило её союз с Фатимой-ханум. Женщины встречались часто, привычно плели хитроумные нити заговора. Обе сходились на одном: сильней их неприязни к Нурсолтан была лишь ненависть к князю урусов, который посмел не только вырваться из данников ханства, но и отважился диктовать свою волю Казани. Камал-ханум не раз мечтала о тех временах, когда её сын разорвёт узы договора о мире с урусами. «Вот когда направит он копыта своих коней на соседние земли, неся на них горе и разрушения, тогда и потекут из богатых русских городов возы, груженные добром, и потянутся длинные колонны пленников, – мечтала она. – Славянские девы на восточных базарах особо ценятся за белую кожу и светлые глаза, а казанцы переполнят невольничьи рынки этим живым товаром». Далеко улетала в своих мечтах престарелая мать повелителя, а исполнение их хотела доверить Фатиме-ханум. Среди вельмож, заседавших в казанском диване, мало было тех, кто мог поддержать союз Казанского ханства с Ногаями и другими восточными странами. Сам союз