К "последнему морю" - Василий Ян

– А во сколько дней из Венеции можно проехать дальше до столицы «вечерних стран» Рума?

– Простым людям теперь туда не доехать: всюду заставы. Там ожидают твоего нападения. Но ты же разрешения ни у кого не спросишь и проедешь в Рум во столько дней, во сколько пожелаешь.

– Много ли войска там собралось?

– Какое там войско! Никто не хочет воевать. Все убегают. Даже, говорят, сам император убежал из Рума на остров Сицилию.

– Не для чего срезать яблоко. Оно уже созрело и само упадет в твою ладонь! – воскликнул ненавидевший всех франков Абд ар-Рахман.

– Что прикажешь сделать с этими пленными горцами? – спросил Субудай.

Бату-хан не ответил, и вдруг, против ожидания, провел пальцем черту сверху вниз, – этого жеста боялись все: им он осуждал на смерть.

Площадка, где происходил совет Бату-хана, опустела. Заостренные колья остались устрашением для других неудачников. Слуги убирали ковры, разложенные для совещания ханов.

Невдалеке, на склоне горы, среди кустов репейника, лежали упрямые пленные. Но вместо лиц у них были черные окровавленные месива костей и сгустков крови. Когда горцы поняли, что будут убиты, они отчаянно стали бороться, сами набросились на монголов, пока не пали в неравном бою.

Всем им поочередно раздробил головы суковатой тяжелой дубиной могучий монгол, придворный палач. Он и сейчас еще расхаживал близ убитых пленных и волочил за собой грозное оружие. Он ожидал, пока писарь арабского посла, рыжебородый Дуда, кончит затянувшийся разговор с последним из пленных, нищим монахом в оборванной старой рясе. Монах все время то кланялся, стараясь коснуться пальцами земли, то поднимал высоко над головой тонкий деревянный крест и быстро шептал молитвы, а ветер трепал его взъерошенную бороду.

Монгол свирепо хрипел.

– Мне приказал сам Бату-хан прикончить всех без исключения дерзких пленных. Разве можно ослушаться приказания Саин-хана?

Дуда, сняв с шеи медную овальную дощечку пайцзу, потряс ею перед лицом монгола.

– Второе последующее приказание отменяет предыдущее! – твердил он. – Сейчас сюда подъедет великий Субудай-багатур, и он мне отдаст живьем этого пленного шамана. Он мне нужен для важного дела. Отойди!

– Пусть мне прикажет, что хочет, наш одноглазый Субудай-багатур, а я все-таки его не послушаюсь, когда мне что-нибудь повелел сам Бату-хан, – жить ему и царствовать тысячу и один год!

– Сейчас посмотрим! – сказал Дуда, стараясь оттолкнуть монгола. Тот мрачно покосился и, подняв волочившуюся дубину, поставил ее перед собой.

Субудай-багатур быстро приближался на саврасом коне, густой хвост которого спускался до земли.

Дуда бросился к Субудаю, крича:

– Великий, несравненный, остановись! Важное дело скажу я.

Субудай натянул поводья. Конь, фыркая, остановился.

– Говори быстро и коротко!

– Отдай этого человека мне!

– Для чего?

– Он знает важное. Он обошел все земли «вечерних стран», видел всех королей и их войска. Он мне расскажет, а я…

– Врет! – отрезал Субудай, тронув коня.

– Я проверил. Он не врет!

– Тогда не трогать его! – обратился Субудай к монголу, затем повернулся к Дуде: – А ты мне все напишешь, что он расскажет. Все! Быстро! Сегодня вечером! Отдай ему этого шамана! – свирепо прохрипел он палачу и хлестнул своего жеребца плетью. Тот прыгнул вперед, а палач в испуге, закрывая голову руками, отбежал в сторону, и за ним волочилась, дребезжа, его суковатая дубина.