Распознавания - Уильям Томас Гэддис

Танго закончилось затянувшейся неохотной капитуляцией на радио, похожим выражением — посреди комнаты. Эсме оправилась. Смеясь, убрала волосы со вспотевших висков. — Чеби преподает танцы, сказала она Отто, объясняя, что сейчас произошло, улыбаясь, как улыбается женщина из племени баганда в Центральной Африке, лежа в густой траве с цветком плантана между ног, цветком, сдвинутым выросшим членом ее супруга перед тем, как он забирает ее танцевать в садах друзей, поощряя растущие там плантаны.

— Право, сказала Эсме, — это наверняка незаконный танец. Ее невозмутимый партнер расстегнул свою рубашку до пояса, демонстрируя серебряный медальон, болтавшийся на цепочке.

— Должен быть, пробормотал Отто.

— Что-что, Отто? Теперь она села рядом с ним, сказала через его плечо: — Разве не отвратительно? увидев, что он читает.

— Кто такой Ректалл Браун? спросил он в ответ.

— Он это сделал, потому что хотел со мной переспать, весело ответила она.

— Кто он?

— Ужасный толстяк, который любит такие штуки.

— Как он может приписывать заслуги Мопассана тебе? спросил он, пролистнув до «Койки № 19», возлагая вину на нее.

— Потому что просто может, объяснила она. — Он издаст мои стихи.

— По той же причине?

— Да. Просто потому, что хочет со мной переспать. Разве не забавно? Разве не гадко? смеялась она.

— Да, мрачно согласился Отто.

— Что за странный запах? спросил Чеби. — Всегда его здесь чувствую.

— Какой запах? спросила Эсме.

— А ты ничего не чувствуешь? Какой-то странный запах, будто от маслянистых цветов.

— Я тоже заметил, сказал Отто Эсме. — Это лаванда, пояснил он, снизойдя до взгляда в другой конец комнаты, где шмыгнул Чеби, громко, сложил губы в безмолвном ругательстве, показывая, что все прекрасно понял, и закурил удлиненную сигарету. На Отто он даже не взглянул.

— Это духи? или от твоей одежды? спросил ее Отто. — Caшé, в смысле. Она рассеянно смотрела в окно. Быстро повернулась и ответила: — А, от одежды наверное. Наверное от одежды.

— Я видел в парке Ансельма, сказал Отто.

— Что он сказал, спросила она.

— Ничего не сказал. Просто его видел. Он побрился.

— Знаю, сказала Эсме, снова улыбаясь, — и три раза порезался, потому что, говорил, бритва тупая.

— В каком смысле?

— Потому что у меня нет новых бритв, и ему пришлось взять ту, которой я брею ноги.

— В смысле, он брился здесь?

— Да. Ансельм заходил и брился.

— Но…

— Что такое суккуб? спросила Эсме. — Чеби, ты знаешь, что такое суккуб?

— Судя по названию, какая-то сука, сказал Чеби.

— Ты ужасен, сказала Эсме, снова смеясь и делая вид, что запустит в него книгой.

— А тебе-то на что?

— Потому что Ансельм говорит, что назвал меня так и что ему жаль, он не хотел меня так называть, хотя я она и есть.

— И ты лучшая, кого я знаю, ухмыльнулся Чеби. Эсме поднялась, подошла и тряхнула его за плечи. — Ненавижу тебя, этим утром ты такой плохой, сказала она, смеясь и зардевшись. — Скажи, он плохой, Отто?

— Ты завтракала, Эсме? спросил Отто.

— Нет, а ты, спросила она, повернувшись, — мистер Син-ис-тер-ра? все еще держа его за плечи с сестринской теплотой — и с интонацией тех, кто знает все секреты друг друга.

Они спустились, все трое. Отто (щеголяя перевязью) забыл зеленый шарф, оставшийся на полу.

За стойкой Чеби ел жадно, Эсме — не обращая внимания, что ест или как; Отто, уже тошнотворно поплывший от кофе, молча дулся над очередной чашкой. Один раз он наклонился к сидящей между ними Эсме и сказал: — Эсме, я хотел поговорить с тобой о… ну, наедине.

Что такое? спросила она, отклоняясь назад, предлагая суетливое присутствие Чеби (кажи. Она обожала секреты, готова была делиться ими со всеми. Отто поморщился, снова закурил. — Но у тебя уже есть, сказала она, показывая на сигарету, дымящуюся в его блюдце.

— Здравствуйте, глухо произнес позади них Стэнли.

— Стэнли! сказала Эсме, повернувшись и тоном человека, дожидавшегося его неделями.

— Ты какая-то счастливая, обвиняюще сказал Стэнли.

— О Стэнли! Я и есть счастливая. Случилось что-то еще?

Он протянул лист бумаги. Это было письмо, из банка глаз. Эсме прочитала. — Это без-образие, Стэнли, сказала она. Рассмеялась. — Они хотят, чтобы ты внес на счет глаза?

— Я плохо понимаю, чего они хотят, сказал Стэнли. — Видимо, хотят, чтобы, если я умру, им сразу же переслали мои глаза. Внизу есть купон для заполнения.

— Ну это же правильно, да? сказала Эсме. — Тогда они заберут глаза, пока те еще теплые?

— Не надо так, Эсме, это…

— Почему нет?

— Это страшно, сама мысль, что совершенно незнакомые люди придут и заберут мои глаза…

— Но они тебе уже не понадобятся…

— Но понадобятся. Вдруг…

Отто наклонился к Эсме. — Слушай, ты будешь дома днем? спросил он. — Одна? добавил он, когда Чеби потянулся за зубочисткой.

— Если никто не придет.

— Кто?

— Не знаю. Люди.

— Бывают и банки костей, сказал Стэнли.

— Увидимся позже, сказал Отто. — Наедине. Он достал пятидолларовую купюру, аккуратно оторвал от нее уголок. Чеби, нахмурившись, наблюдал. — Ты че делаешь? спросил он.

Отто поднял бровь, отступил на шаг и расплатился за их завтраки. — Если она скажет, что я-де дал только доллар, попрошу найти пятерку с оторванным уголком, сказал он, роняя обрывок доказательства под стойку и забирая сдачу. Стэнли сидел с тревожным видом.

— Эсме, сказал Отто, — я…

— В России, я читал, пересаживают даже… ну, сами знаете что… если туда ранят солдат….

— Стэнли!

— Эсме… Отто еще миг упирался в стойку хрупкой рукой. Чеби показывал Эсме фотографию из своего кошелька — что-то потертое, где, на первый взгляд, виднелось только непристойное переплетение конечностей. Отто присмотрелся как можно небрежнее; и так же небрежно ее повернули так, что он ничего не разглядел. Стэнли отвел глаза. — Не хочу это видеть, сказал он. Эсме смеялась. Отто повернулся и ушел, как рассерженный паровой двигатель.

Когда он был на пороге, Эсме окликнула: — До свидания, Отто… но он не остановился. Чеби даже не оглянулся. — Испортили хорошую шлюху, когда повесили ему яйца, сказал он. — Может, в России бы ему помогли…

— Чеби Син-ис-тер-ра! Стэнли, скажи, он плохой? Она смеялась.

Между тем зимнее небо потемнело. Пропало пылающее око солнца, и небо опустилось на город с весом чего-то безликого, придушив его о землю. Пики зданий, вскинутые против неба, как будто удерживали этот зловещий вес в великом сговоре матери и сына, земли и города, против грозящего сверху отца; ибо мать сговорилась