Нюрнбергский процесс глазами психолога - Густав Марк Гилберт

Обеденный перерыв. За едой Йодль выглядел весьма взвинченным, однако предпочел не рассуждать на эту тему.

— Вас так взволновал факт, что начальник ОКВ стоит перед военным трибуналом и даст показания? — поинтересовался у него я.

— Именно это. И мысли о том, насколько далеко все зашло. Мы явно ничего подобного не заслужили.

— Если вы этого не заслужили, то теперь у вас, по крайней мере, есть возможность назвать миру истинного виновника, — ответил я.

Только это его и утешает, сообщил Йодль. Он уже и раньше говорил мне, что ничего так страстно не желает, как того, чтобы весь мир узнал всю правду без остатка о германском руководстве.

Дёниц ограничился весьма кратким комментарием:

— Он — человек, достойный уважения.

— Да, — вмешался Папен. — Человек, достойный уважения без головы на плечах. Но, несомненно, достойный уважения.

— Ну, ну, — саркастически продолжил Шахт. — Как человек он, возможно, и достоин уважения, а вот как мужчина — нет!

Геринг по-прежнему разыгрывал из себя персону номер один на этой скамье подсудимых.

— Я ведь уже говорил суду, что у него действительно не было никаких командных полномочий, но, наверное, нелишне будет и ему самому это повторить. Однако этому бедняге почти нечего сказать. И могу сказать, что почти понимаю, почему он может ляпнуть что-нибудь вроде: «Почему здесь нет Гитлера — он бы ответил на все вопросы?» Да и вообще, многие здесь — люди случайные. О Фриче я вообще до этого ничего не слышал. К чему было тащить сюда этого малютку Функа? Он же только выполнял мои приказы. Не сидеть здесь и Кальтенбруннеру, останься в живых Гиммлер.

— Но вы-то, надеюсь, на своем месте? — решил уточнить я.

— Разумеется, я бы счел за оскорбление, если бы меня обошли вниманием.

4 апреля. Обсуждение вины Кейтеля

Утреннее заседание.

Кейтель продолжил давать показания, заявив о том, что вследствие неподготовленности операции он был против нападения на Польшу, что был поражен невмешательством Запада и что нападение на Францию вызывало у него серьезную озабоченность.

Во время перерыва, объявленного на утреннем заседании, мне сообщили, что Геринг заявил остальным обвиняемым о том, что, мол, Францию ничего не стоило сокрушить в течение двух недель, если бы был принят их с Гитлером план, предусматривавший нападение на Францию непосредственно после захвата польских территорий. Доктор Хорн поинтересовался, почему же такой план все же не был осуществлен. Геринг объяснил это лишь неблагоприятными метеоусловиями — именно они и обрекли люфтваффе на бездействие. Редер добавил, что в случае успеха зимнего наступления участь Англии была бы решена еще весной 1940 года. Геринг полагал, что в случае победы над Францией Англию можно было поставить на колени, имея в распоряжении всего 5 воздушно-десантных дивизий. В течение зимы Гитлер не раз заявлял ему, что, мол, выбор у Германии один — либо громить англичан на их собственной территории, либо дождаться, пока они не переберутся во Францию, и громить их уже там.

Обеденный перерыв. Когда Кейтель незадолго до обеденного перерыва вернулся на свое место на скамье подсудимых, к нему обратился Геринг:

— Я готов подтвердить факт того, что нападение на Францию готовилось безалаберно. Почему вы не предупредили меня, что будете говорить об этом? Я бы это подтвердил еще в своей защитительной речи.

— Понимаю, понимаю, — ответил Кейтель, от которого не мог уйти сарказм Геринга, хотя тот, приятельски похлопывая бывшего главу ОКВ по спине, наверняка выражал таким образом свое одобрение его поведением и показаниями. — Я просто изложил факты, все как было.

За обедом Кейтель повторил мне, что он излагал факты, ничего не искажая и не приукрашивая, независимо от того, как на них отреагируют. Обедавшие вместе с ним Зейсс-Инкварт и Франк старались приободрить Кейтеля. Один лишь Заукель сидел в своем углу, как мышь под метлой — по-видимому, строго следуя указаниям Геринга не болтать лишнего в моем присутствии.

В отсеке для пожилых обвиняемых центральной темой высказываний Шахта была избранная Кейтелем линия поведения — дескать, я лишь выполнял приказы Гитлера и всегда старался оставаться порядочным солдатом.

— Звучит, несомненно, красиво, но ни на йоту не уменьшит его вины. И даже если он только выполнял приказы Гитлера, что это меняет? Ни в одной стране мира нет такого закона, который бы обязывал убивать безоружного.

И тут Шахт поведал одну услышанную им в концентрационном лагере историю. Речь шла о племяннике того человека, который и рассказал ее Шахту. Этот племянник в чине гауптмана служил в регулярных частях вермахта. Однажды он получил приказ доставить в штаб корпуса 70 захваченных в плен солдат противника, но кто-то из высших по званию офицеров заявил, что, мол, эти пленные никому не нужны, что они, дескать, лишь обуза, и посему есть необходимость срочно от них «избавиться». Этот гауптман, наотрез отказавшись «избавляться» от них, заявил, что доставит их по назначению. Прибывший к месту инцидента генерал также приказывает гауптману «избавиться» от пленных. Тот отказывается выполнить такой приказ. Генерал предупреждает его: «Вы сознаете последствия невыполнения прямого приказа начальника?» Гауптман отвечает: «Да, я в полной мере осознаю их и категорически отказываюсь выполнить ваш приказ. Все последствия за это беру на себя».

Затем поворачивается к своему подчиненному лейтенанту и отдает ему приказ следующего содержания: «Приказываю вам доставить группу пленных в штаб корпуса, наделяя вас полномочиями применять оружие против всех, кто попытается воспрепятствовать выполнению вами данного приказа. Вся ответственность за доставку пленных в целости и сохранности в штаб корпуса возложена на вас».

Пленных доставили, и об этом инциденте больше не вспоминали. А наш гауптман отделался легким испугом.

— Вот видите, — торжественно подытожил Шахт. — Не написан пока что закон, согласно которому можно было бы обязать совершить убийство, но у большинства военных просто не хватает духу воспротивиться преступному приказу. А я вот воспротивился. Когда дело дошло до войны, я решил подвести черту. Об этом я и хотел сказать. Жаль, что ничем не могу помочь ни Кейтелю, ни другим, но докажу, что они имели право пе подчиниться этому умалишенному по фамилии Гитлер!

Папен, углубившийся в чтение свежей газеты, выразил удовлетворение тем, что СССР и Иран пришли к взаимному согласию. По его мнению, здесь явно сыграла роль известная речь Черчилля, по-видимому, русские, получив отпор, поняли, что не следует заходить слишком далеко.

— Вот видите, насколько лучше, когда каждый волен высказать свое мнение. Только представьте себе, если бы у нас в 1938 году хоть иногда можно было бы высказать иную точку зрения. Предположим, Чемберлен и главы других демократических стран, после того как выяснилось, что Мюнхенское соглашение нарушено, категорически заявили бы: «Гитлер не сумел сдержать своих торжественных заверений. Отныне мы разрываем дипломатические отношения с правительством Гитлера и прекращаем всякие торговые сношения с Германией до тех пор, пока к руководству государством не придет достойное правительство!» Поступи они именно так, с Гитлером было бы покончено за каких-то пару дней. Наступил бы решающий, судьбоносный конфликт, и народ бы уже не поддержал Гитлера. И тогда бы события не стали развиваться в пользу неизбежной войны.