Волки и волчицы - Андрей Ветер

— Не называй её этим словом! — рявкнул отец Гектора, и шея его надулась. — Эта дрянь не может называться ничьей невестой!

— Прости, повелитель… Она призналась, что совокуплялась в твоём доме с твоим оруженосцем. Она призналась, что одержима…

Гектор похолодел от этих слов. Леди Этарта казалась ему воплощением невинности. Правда, он видел однажды, как она разговаривала с оруженосцем отца, громко смеялась и стояла при этом чересчур близко. Такое поведение для благородной дамы было верхом неприличия, но Гектор не доложил отцу об этом. Леди Этарта была очень молода; Гектор решил, что её, видимо, тянуло к общению со своими сверстниками, пусть и не высокородными. Он не мог осуждать её за это, так как и сам бегал за крепостную стену играть с деревенскими мальчишками, несмотря на строгие запреты отца…

— Какие чувства у тебя к ней? — процедил Вальвин.

— Я уважал и любил её, как должен любить твою жену, отец!

— Любил? — отец в два прыжка очутился возле сына и схватил его за ворот рубахи. — Ты спал с нею?

— Никогда! Никогда у меня не было этого в мыслях, отец! Клянусь памятью матери! — Гектор почувствовал, как ноги его подогнулись.

— Ты врёшь! Ты, мой сын, сын человека, прославившегося своей доблестью, не перенял от меня даже мужества быть честным!

— Я честен! Но как мне доказать, что я ни в чём не провинился?

— О чём ты разговаривал с ней, — отец мотнул гривастой головой на тело бывшей невесты, — вчера, гуляя по двору?

— Не помню… Ни о чём!

— Вы держались в стороне от всех! Ты думал, никто не услышит ваши подлые речи? Я знаю, эта змея подговаривала тебя отравить меня после свадьбы, чтобы ты мог занять моё место!

— Это клевета! — мальчик повис на руке отца.

— Это правда, — опять подал Трой Прекрасноликий. — Ваш разговор подслушал конюх, но он не решился рассказать об этом. Пришлось вздёрнуть его на дыбе, чтобы развязать ему язык.

— Я ни в чём не виноват, прошептал Гектор, ни в чём… Я никогда, отец…

Женщина на полу застонала, пытаясь перевернуться.

Сэр Вальвин отшвырнул сына:

— Я запру тебя в башне, щенок, и буду держать на цепи, покуда ты не станешь лизать мне ноги, вымаливая прощение!

Он подошёл к леди Этарте и, схватив её за плечи, сильно встряхнул. Волосы упали с её лица, и Гектор увидел, насколько бледна она была. Но даже эта смертельная белизна кожи, распухшая нижняя губа и запачканный кровью подбородок не лишили эту женщину красоты.

— Я брошу тебя на растерзание собакам! — прошипел он ей в лицо.

Она приоткрыла глаза.

— Признайся, к чему ты подговаривала моего сына? Ну?

Он размашисто ударил её кулаком в нос.

Гектор услышал хруст. Леди Этарта обмякла и сползла на пол.

— Отец! Не надо! — мальчик закрыл лицо руками, физически ощутив боль, которую испытывала молодая женщина.

— Не надо? Тебе жаль эту шлюху, эту недостойную сострадания тварь? Тебе плевать на поруганную честь рыцаря? — голос сэра Вальвина гремел, как гром.

Он с силой отбросил леди Этарту и шагнул к сыну.

— Значит, тебе жаль её? — в уголках его рта взбилась белая слюна. — Значит, всё это правда?

Он вцепился своими мощными руками в сыну в горло.

— Отвечай!

— Отец… — едва сумел пропищать мальчик.

— Отвечай, позор моего рода! — его пальцы стиснули горло Гектора так сильно, что мальчик уже не мог произнести ничего. Он забился, затрясся, лицо его налилось кровью.

— О-о-те-ш-ш-ш! — едва выдохнул Гектор, уже почти не пытаясь освободиться от смертельной хватки.

В зал кто-то вбежал, но мальчик не мог различить, кто это был. Гектор услышал звон бубенчиков и крик:

— Сэр Вальвин, господин! Что ты делаешь? Остановись!

— Уйди! — зарычал отец. — Пусть этот щенок сдохнет! Он ещё не научился жить, а уже зарится на мои богатства! Пусть умрёт!

Пальцы его теснее сдавили горло жертвы.

Что-то лопнуло, вскипело в голове мальчика…

И сразу послышался звон, продолжительный, почти бесконечный. Этот звон заставил вздрогнуть всё, что находилось перед глазами Гектора, как будто это было нарисованное изображение. Оно заколыхалось, необъяснимо сложилось пластами, словно тонкая ткань, и тут же сорвалось с места, разворачивая стремительно свои складки и превращаясь в длинную тонкую ленту, которую что-то увлекало с силой в неведомые глубины бесцветного и беззвучного пространства. Но звон оставался, он не принадлежал этому пространству, он был где-то за его пределами… Лента с изображением только что увиденной сцены улетала с такой быстротой, что за ней невозможно было уследить, натягивалась, превращаясь в тонкую нить. И вдруг эта нить туго напряглась, не имея возможности растягиваться более, и рванула за сердце, остановив наконец своё движение…

От сильного рывка Наташа вскрикнула, а вскрикнув, проснулась…

Нить продолжала тянуть сердце…

На тумбочке надсадно звонил телефон. Это его настойчивый звук выдернул девушку из сна. Ещё не осознавая своих действий, она подняла трубку.

— Алло? Кто там? Слушаю!

В трубке послышались прерывистые гудки.

— Кошмар какой-то, — выдохнула Наташа, так и не поняв, звонил ли телефон в действительности, или это была часть её ужасного сна.

Она откинулась на подушку. Волосы её взмокли от напряжения. Сердце колотилось с такой силой, что грудь готова была разорваться.

Она несколько раз громко вздохнула и покачала головой.

— Кошмар… И так всё ясно, так отчётливо…

Она села на кровати и спустила ноги на пол. Нащупав в темноте выключатель, нажала на кнопку и зажгла ночную лампу. По щекам текли слёзы.

— Я ещё и плачу от этого… Не хватало мне ещё истерик по поводу сновидений…

Он посмотрела на телефон. Какой-то необъяснимый импульс заставил её поднять трубку. В ту минуту телефон вдруг показался ей спасительной нитью… Спасительной от чего? Этого Наташа не смогла бы объяснить…

Она быстро набрала хорошо знакомый ей номер.

— Алло? — донёсся с другого конца города сонный голос Кирсанова.

— Лёша, это ты? Ты спишь?

Видимо, он взглянул на часы.

— Ты знаешь который час? — раздался сонный голос.

— Прости, прости меня… Я не хотела помешать, не хотела разбудить, но я видела такой ужасный сон…

— Ты позвонила сказать мне, что тебе приснился кошмар? — он недовольно издал какое-то «кхм». — Очень мило с твоей стороны, — помолчав, Кирсанов смягчился, вероятно, окончательно проснувшись. — Ну, рассказывай.