Песнь о Трое - Колин Маккалоу

Оставшись в простеганном хитоне, который он надевал под весь этот металл, он, спотыкаясь, направился к креслу, повернув ко мне лишенное всякого выражения лицо. Но вместо того, чтобы сесть в кресло, он рухнул на пол, задрожал и забился в конвульсиях, изо рта потоком потекла слюна, вырывалось несвязное бормотание. Потом у него закатились глаза, он одеревенел, вытянув руки и ноги, и начал судорожно вздрагивать. Слюна превратилась в комья пены, лицо почернело.

Я ничего не могла сделать, пока он так резко дергался, но, когда это прекратилось, я опустилась рядом с ним на колени.

— Ахилл! Ахилл!

Он меня не слышал; лежа на полу с серым лицом, он бессознательно шарил руками вокруг себя. Когда его руки наткнулись на мой бок, он ощупывал меня, пока не добрался до моей головы и принялся нежно раскачивать ее из стороны в сторону.

— Мать моя, оставь меня в покое!

Его голос был настолько невнятен и глух, что мне едва удалось его узнать; я зарыдала, испугавшись за него до ужаса.

— Ахилл, это Брисеида! Брисеида!

— Зачем ты меня мучаешь? — спросил он, обращаясь ко мне. — Почему ты думаешь, будто мне все время нужно напоминать о том, что я иду на смерть? У меня и без тебя хватает горестей — разве тебе мало Ифигении? Оставь меня в покое, оставь меня!

Потом он впал в ступор. Я выбежала из комнаты, чтобы найти Лаодику.

— Ванна хозяина готова? — спросила я, задыхаясь.

Она приняла мою тревогу за предвкушение и принялась меня поддразнивать и щипать.

— Давно пора, глупышка! Да, она готова. Искупай его сама, я занята. Хе-хе!

Я искупала его, хотя он не отличил бы меня от Лаодики. Это дало мне возможность хорошенько его рассмотреть, открыв мне то, что я отказывалась признать: как он был красив и как я желала его. В комнате стоял пар, моя одежда прилипла к моему мокрому от пота телу, и я проклинала себя за глупость. Брисеида присоединилась к остальным. Как и все прочие женщины, Брисеида была влюблена в него. Влюблена в человека, который не любил ни мужчин, ни женщин. В человека, который жил только ради смертельной схватки.

Я намочила ткань в холодной воде и выжала, чтобы протереть ему лицо, встав на стул рядом с ванной. В его глазах появилась тень узнавания. Он поднял руку и положил ее мне на плечо.

— Лаодика?

— Да, господин. Идем, твое ложе готово. Возьми меня за руку.

Его пальцы напряглись; мне не нужно было смотреть на него, чтобы понять: он узнал мой голос. Выскользнув из-под его руки, я взяла со стола сосуд с маслом. Бросив быстрый взгляд на его лицо, я увидела, что он мне улыбается, — эта улыбка почти наделила его обычным ртом и была неожиданно нежной.

— Спасибо, — произнес он.

— Не за что, — ответила я, едва слыша себя из-за биения собственного сердца.

— Как давно ты здесь?

Я не смогла солгать.

— С самого начала.

— Значит, ты все видела.

— Да.

— Теперь у нас нет секретов.

— У нас есть секрет.

И потом, сама не зная как, я оказалась в его объятиях. Он не целовал меня; потом он сказал, что, поскольку у него нет губ, поцелуи не приносят ему удовольствия. Зато какое удовольствие приносило тело! И его, и мое. Во мне не было жилки, которую эти руки не заставили бы петь, словно лиру; я вся растворилась под натиском мощи, имя которой было Ахилл. Я, столько лун голодавшая, не зная, что голодаю, наконец-то познала власть богини. Она не разделила нас и не уничтожила; на крохотный отрезок времени я почувствовала, как богиня движется в нем и во мне.

Он сказал, что любит меня. Он полюбил меня с первого взгляда, ибо увидел во мне Ифигению, хотя я и не была на нее похожа. Потом он рассказал мне ту ужасную историю, умиротворенный, как мне подумалось, впервые с тех пор, как она умерла. А я спрашивала себя, осмелюсь ли я когда-нибудь посмотреть в лицо Патроклу, который из чистой любви пытался его излечить, но потерпел неудачу. Все кусочки головоломки легли на свои места.