Мои друзья - Хишам Матар

Уста мои были полны и пусты одновременно. Пусты, поскольку то, что они могли бы издать, не имело формы, звука и определенности. И полны всего, что я чувствовал тогда и чувствую сейчас. Что я не могу вернуть того, что хотел бы вернуть, потому что и место, и я сам изменились, и то, что я построил здесь, возможно, и жалкое, и незначительное, но на это я потратил всего себя и боюсь, что если все брошу, а сил вернуться в прошлое не хватит, то тогда я вновь потеряю себя, как потерял прежде, а я готов на все, лишь бы не переживать ничего подобного вновь, и я не знаю, трусость это или отвага, и мне все равно, и я уже решился, не принимая никаких решений, потому что мой единственный вариант – продолжать свою устоявшуюся жизнь, держаться за нее, ложиться спать в разумное время, просыпаться вовремя, чтобы приходить на работу к людям, которые от меня зависят. Я хотел рассказать маме, что мне нравится быть надежным, нравится мое постоянство. Мне нравится, что коллеги рассчитывают на меня, и мои ученики, и их родители, и мой домовладелец. Что я хотел бы более близких отношений с Ханной, что из всех, кого я тут знаю, только от нее я хотел бы зависеть и чтобы она зависела от меня, и что я надеюсь, однажды мама с ней познакомится и поймет, что я имею в виду. И что хотя все эти люди прекрасно справились бы без меня, но именно моя им нужность удерживает меня от распада, и что мне очень жаль, что я не могу быть рядом с ней, быть тем сыном, которым я всегда мечтал и стремился стать. И что мой поезд должен продолжать движение, иначе я рискую сорваться в пропасть. Я хотел рассказать ей, что полет на самолете, разрыв с землей был как разлука с ней и что сейчас, когда я на земле, я хочу, чтобы меня никогда больше не отрывали от нее, и что мне было стыдно, долго было стыдно, но теперь – нет. И что я понимаю, что отец стареет и что я ему нужен, и у Суад уже трое детей, для которых я далекий безучастный дядя, и что я не подарил отцу наследника и сознаю, насколько это для него важно, и что вся эта история убедила меня, что никто никогда не должен покидать свой дом. Что неважно, что с тобой произойдет, когда ты дома, потому что это произойдет с тобой дома. Мои друзья всегда хотели иной жизни, хотел я ей сказать. А я, мама, научился большую часть времени не хотеть иной жизни, и это тоже достижение.

89

Я одержимо следил за новостями. Революция продвигалась на запад, приближаясь к столице, Триполи. Но победа вовсе не была очевидна.

Однажды днем я вышел после уроков и обнаружил три пропущенных звонка от Хосама. Перезвонил, но линия переключилась на голосовую почту. Я прослушал сообщение, которое он оставил.

– Халед, дорогой, – говорил он с искренней теплотой и чуть запинаясь, – я в аэропорту, лечу к отцу. Понимаю, обстановка нестабильная, но вчера ночью я решился. Возможно, это последний шанс увидеться с ним. И сейчас, когда я уже в пути, тоска моя по родным просто бесконечна. Прости, что не удалось повидаться с тобой раньше. Но кто знает, может, встретимся уже там. Прощай, мой друг.

Я еще раз набрал его номер, а потом позвонил Клэр. Когда и она не ответила, позвонил Мустафе.

– Молодец, – прокомментировал он. – Нам нужно ехать следом.

Вечером Клэр перезвонила. Она сбивчиво пересказывала – так обычно говорят люди, когда припоминают цепь событий, которая привела от спокойной предсказуемости жизни к катастрофе, когда пытаются понять, где тот самый поворот, после которого все стало совсем иным, – каким ужасно нерешительным сделался Хосам в дни, предшествовавшие отъезду, почти не спал, то постоянно висел на телефоне, общаясь с родными, то впадал в прострацию. Потом, в наступившей короткой паузе, она вдруг сказала:

– Может, это и к лучшему.

– Ты говоришь так, словно он никогда не вернется, – возразил я.

– Он забрал с собой книги.

– Но он всегда берет с собой книги, куда бы ни уезжал.

– Вот именно. – Следом я услышал ее короткое, произнесенное сквозь слезы: – Прости. – И она повесила трубку.

90

Рано утром в воскресенье в дверь позвонили. Это был Мустафа.

– До сих пор дрыхнешь?

Я впустил его и пошел в ванную. Когда вернулся, он курил в кухне. Я сварил кофе, поджарил хлеб, намазал маслом. Сел напротив у окна, выходящего на пустые и унылые задние дворы соседних домов, тянущиеся в ряд, как строй неухоженных, издерганных детей. Небо, плотно затянутое клубящимися облаками, заполняло верхнюю половину окна. Надо бы переехать в более оптимистичное окружение, мельком подумал я. Жить среди зажиточных соседей с ухоженными садами.

– Тут чертовски холодно, – пожаловался он.

– Бойлер сломался, – сказал я. – Домовладелец обещал починить.

Мустафа обхватил ладонями чашку с кофе, струйка пара поднималась и исчезала перед его лицом.

– Али пошел воевать, – сообщил он. – Они уже в Рас-Лануфе[46]. Я уезжаю послезавтра. – И, не дожидаясь, пока повиснет молчание, добавил: – Не понимаю тебя. Живешь так, будто ничего не случилось.

Я ждал, пока уляжется приступ паники.

– Ты нужен своей стране! – вдруг выпалил он, и так искренне, без малейшего сомнения или иронии.

– Что случится, то случится, со мной или без меня.

– Это нарциссизм, – тон стал жестче, – скрывать свои намерения за теориями о неизбежности.

Наступившее молчание было таким же плотным и масштабным, как облака в небе над нами.

– Я отвезу тебя в аэропорт, – предложил я, и он не возражал.

На работе я сказался больным, взял машину напрокат. Почти всю дорогу до Хитроу он молчал. Но едва мы въехали в туннель, ведущий к терминалу, как Мустафа заговорил:

– Ученые собрали убедительные доказательства наличия воды на Луне. Предполагалось, что поверхность Луны суха, но в девяностых там обнаружили признаки льда. Сейчас ученые из НАСА нашли воду, а это важно для лунных экспедиций, потому что ее можно будет собрать, обработать и использовать. Это, однако, предполагает сбор воды из затемненных кратеров с обрывистыми стенами, где температура почти не поднимается выше минус двухсот тридцати градусов по Цельсию. – Чуть позже, когда мы кружили по