Спиридов был - Нептун - Иван Фирсов

«Пожалуй, большинство московских бар и барынь, — размышлял Григорий, разгуливая по праздничным улицам, — еще не вознеслись над народными обычаями и не чуждаются простого люда, как сие уже привилось в столице». Заметил он среди разгуливающих и часто попадающихся, чинно следующих семействами людей вполне зажиточных, но отличающихся от окружающих более скромными манерами и некоторой застенчивостью, особенно сопровождающих их девиц. Он как-то спросил об этом у Волконского, который бывал часто в Москве в гостях у родственников.

— Сие обычное явление, — пояснил князь, — состоятельные да и средней руки помещики в зиму стараются вывезти своих дочерей в Москву, на смотрины. Авось приглянутся кому, в поместьях-то молодых людей не сыщешь. А ты что, брат, никак кого приглядел?

— Покуда, Иван Владимирович, на горизонте таковые не просматриваются, но ежели покажутся, тебе первому сообщу, — шутливо ответил Спиридов.

У него с Волконским, несмотря на разницу в положении, сложились вполне приятельские отношения. Сейчас, первые недели, Волконский большую часть времени находился у Белосельского.

Елизавета после приезда в Москву поселилась, как и раньше, в своем Марлинском дворце, в Немецкой слободе. По заведенному обычаю, начались увеселительные развлечения, балы, приемы, маскарады, разъезды. Белосельский всюду следовал за императрицей, и при нем безотлучно находился Волконский, а все дела в конторе вершил Спиридов.

Накануне Крещения в Сухаревой башне появилась заплаканная вдова капитан-командора Алексея Чирикова. Безобразов доложил, что она уже называлась не один раз.

— У покойного капитан-командора жалованье, сами знаете, было не ахти. В дальних вояжах более десяти лет пробыл. Чтобы семью обеспечить, в долги вынужден был забраться. Вдова его поведала: более шести тысяч рублей за ним долгу осталось. Отослал я ее прошение в Адмиралтейств-коллегию, ответов покуда нет, — рассказал майор.

Что мог ответить исстрадавшейся женщине лейтенант Спиридов, едва начавший осваиваться в закоулках бумажной бюрократии? Так или иначе, он по долгу службы обязан был ее выслушать, а по мере своей совести что-либо посоветовать.

— Бедствуем мы, — всхлипывала вдова, — Алексей Ильич по чести и душевности каждому способствовал нуждающемуся, в помощи не отказывал. А нынче я с пятью детками мыкаюсь, который день на хлебушек копейки не сыщешь. Долги с нас вычитают, далее-то как жить?

Спиридов знал, что долги может простить только верховная власть.

— Единственно, что могу посодействовать в вашей беде, советую подать челобитную матушке-государыне, токмо она в силах разрешить дело о невзыскании долгов.

Глядя на расстроенную горем женщину, Спиридов и сам сопереживал, знал, что и эта ее просьба может затеряться в бумажном ворохе канцелярий и оставить челобитчика вообще без ответа.

Между тем Адмиралтейств-коллегия слала запросы о пошивке парусов на московской фабрике, изготовлении в московских швальнях матросских мундиров и шляп, о наборе рекрутов для флота. Все это были необходимые для деятельности флота мероприятия, но они тянули за собой ворохи бумаг, к которым флота лейтенант не тяготел.

Морозными вечерами он пристрастился к чтении книг, которые прихватил с собой из Петербурга.

Все больше удивляла его мудрость мыслей, заложенных Петром I в статьи Морского устава. Штудировал главы, в основном касающиеся капитана и лейтенантов, вникал в обязанности артиллеристов и штурмана, лекаря и комиссара... Глядишь, когда стезя приведет командовать кораблем, поздно будет листать страницы Устава, надлежит отдавать распоряжения. К какой истинный моряк не мечтает стать капитаном, а быть может, и флагманом?

Но частенько, вчитываясь в некоторые постулаты, касающиеся флагманов, Спиридов восхищался заботой создателя флота о нравственном облике тех, кому будет вверена его судьба.

Статья третья «О качестве власти адмиральской» имела весьма примечательный раздел, который наводил на размышления не только о военном деле, но и заставлял взглянуть по-иному на окружающую житейскую действительность. А начинался этот абзац, как оказалось потом, библейским изречением: «И понеже корень всему злу есть сребролюбие, того для всяк командующий Аншеф должен блюсти себя от лихоимства и не только блюсти, но и других от онаго жестоко унимать и довольствовать определенным...»

Вчитываясь в эти слова, Спиридов вспоминал ненасытное стяжательство Меншикова и других вельмож в прошлом, при Петре и Екатерине, обогащение Бирона и пришлых немцев, когда «вся эта стая кормилась досыта и веселилась до упаду на доимочные деньги, выколачиваемые из народа» при Анне. А нынче чем лучше тот же Петр Шувалов или Бестужев, у которых то и дело появляются роскошные дворцы неизвестно на какие деньги? Добром сие не кончится. Рыба с головы гниет, воруют и на флоте, начиная с флагманов и кончая квартирмейстерам.

Наводили на раздумья и следующие, продолжаете главную мысль положения: «Ибо многие интересы Государственные чрез сие зло потеряны бывают. И такой командир, который лакомство велите имеет, не много лучше изменника почтен быти может; понеже онаго неприятель (хотя оный и верен) посторонним образом подарит и с прямого пути счесть легко может». Здесь-то Петр приравнивает без обиняков мздоимцев и воров к предателю державы, У Григория нет в этом сомнений.

Впечатляли Спиридова и заключительные слова этого раздела: «Того ради всякому командиру надлежит сие непрестанно в памяти иметь и от онаго блюстися. Ибо может таковым богатством легко смерть или бесчестное житие купить».

Суров был с хапугами Петр, но и милосердие в этом случае преступно, рассуждал флота лейтенант, припоминая казнь князя Гагарина, приговор смертной казни Змаевичу за хищения.

Перечитывая эту страницу устава, Григорий нет-нет да и прикладывал каждый вершок ее толкований к своему пути на флотской стезе за четверть века службы на море. Нет, не мог вспомнить ни одного случая переступления той незримой черты в его действиях и поступках, за пределами которой была бы замарана его честь. Оставалось немногое — сказать самому себе в подтверждение своих жизненных принципов: «Так держать, Григорий, на заданном совестью румбе!»

Как и во всяком деле, с которым соприкасался ранее Спиридов, он приучил себя во всем досконально разбираться: учился ли вязать в малолетстве морские узлы, на память знал, по какому случаю применяют каждый, присматриваясь к ходу и крену корабля, уяснял, как зависят они от силы и направления ветра, практикуясь с квадрантом, выспрашивал у штурманов самые надежные способы расчетов наблюдений солнца и луны, с канонирами высматривал наивыгодные углы наклона орудий для дальнобойности стрельбы.

Перечитывая первую строку статьи из петровского устава, он силился вспомнить, откуда взято знакомое библейское изречение, листал «Книгу книг» и не находил ответа. Пришлось обратиться к помощи священника из соседнего храма Троицы в Листах. В этой церкви Григорий присутствовал на всех богослужениях, сюда приводили на молитву школяров из Сухаревой башни, а священник относился к Свиридову весьма благожелательно.