Морской ангел - Валерий Ковалев

– Да так! Ордена за что вручают? За ранения?

– Ну да, – растерялся майор. – Опять же постановление.

– Так ведь ранения бывают разные. И при разных обстоятельствах. Вот у меня, например, как получилось…

И Димыч сел на любимого конька. Плотно.

– Едем эшелоном на фронт. Бомбежка, упал с полки. Получаю первое ранение. После госпиталя только прибыл на передовую – обстрел. Немец стал кидать мины. Мне в задницу осколок и впился. Не верите? Могу показать.

Вонлярский принялся было снимать штаны, но начальник, побледнев, замахал руками.

– Ну, а в третий раз, – продолжил Дим свое соло, – отступали мы все взводом под ударами превосходящего противника. Попали мне фрицы в пятку…

На внимавшего майора было жалко смотреть. Он конвульсивно дернул шеей и ослабил галстук.

– Ну, так что? – уже без всяких «дураков» подвел черту Вонлярский. – Разве за ранения получают ордена? Да еще через двадцать лет после войны? Нет. Ордена за подвиги дают. И на фронте!

О том, как отбирают, распространяться не стал. Просто ушел, аккуратно прикрыв за собой дверь. И оставив начальника в недоумении.

Повторную беседу в тот же день вел с Вонлярским сам военком. Убеленный сединой полковник.

– Слушай, – сказал он без всякого официоза, и сразу переходя на «ты». – Тут у меня некоторые «герои тыла» бегают за каждой юбилейной медалью, а ты…

– Вы меня извините, товарищ полковник, – мягко прервал его Димыч. – Я у майора немного сорвался. Но ведь нельзя же задним числом за каждое ранение медаль вешать. Другая цена боевым наградам. Я ведь все войну в разведке прошел. Знаю!

– Да я в курсе, – сделал военком успокаивающий жест. – А вас что? Обидели?

– Никто меня не обижал! – ответил Дим. – И «Красное знамя» у меня было, и два ордена «Отечественной войны» с «Красной Звездой», не говоря о медалях.

– Что значит были? А где же они? – комиссар даже привстал от удивления.

Пришлось Вонлярскому обо всем поведать. Коротенько так, минут за тридцать. Выслушав все внимательно, полковник долго молчал, а потом отключил телефон, запер изнутри кабинет на ключ и извлек из сейфа бутылку «Армянского».

– Ну, моряк, давай, – разлил коньяк в два граненых стакана, которые они молча сдвинули. Когда посуда опустела, диалог продолжился. Но уже в более конструктивном духе.

– А знаешь что? – рубанул военком воздух рукою. – Напиши-ка браток на самый верх бумагу. Ну, чтобы вернули тебе твои боевые, законные!

– Да ну их, – Димыч выразительно показал на потолок, – на хер! Какая мне теперь, собственно говоря, разница!

– Нет! Ты напиши, – демонстрировал полковник явно бульдожью хватку. – Все, что рассказал мне. А мы поддержим!

Через пару дней, вернувшись из очередного рейса, Дим принял решение и написал письмо. Опять в Президиум Верховного Совета СССР. Но на этот раз другому Председателю Президиума. Климент Ефремович Ворошилов уже лежал под Кремлевской стеной. Став историей.

Ответ пришел, когда он про письмо и думать забыл. Через четыре года.

Не возражаем, мол, товарищ Вонлярский. Получите свои ордена в наградном отделе Моссовета. Словно речь о зонтике из камеры забытых вещей шла. Просто и обыденно.

За все свои проделки и опыты над народом власть в нашей стране никогда не извинялась. Однако некоторые похожие на то жесты все же иногда себе позволяла. Правда, весьма своеобразно. Дозналась, например, о желании Дима вступить в партию. В 1944-м, на фронте. И разъяснила, что теперь достоин, тем более что решается вопрос о назначении его на международные перевозки. От этого доверия на Вонлярского вновь накатило былое. Вспомнил, как отвернулись от него боевые комиссары, узнав о репрессированном дяде Мише, словно от прокаженного. Ну а после трибунала и побега из харьковской тюрьмы вопрос отпал сам собою. Это на передовой боевому старшине предоставлялась честь погибнуть за Родину коммунистом. Правда, потом им едва не стал ударник труда «Вавилов». В Кыштыме на «особой» Уральской стройке. Доросшему до замдиректора транспортной организации шоферу рекомендации дали ни много ни мало, непосредственный начальник майор Цевелев и главный инженер объекта подполковник Дмитриев. Однако – слава родным компетентным органам! Вовремя они разоблачили истинное лицо «врага народа». И живенько переместили самозванца на нары, где с единодушного одобрения все той же ВКП(б)^[160] в общем зековском хоре дружно «куковали» и вице-коммунисты и вечно беспартийные. И вот теперь ее обновленная преемница КПСС великодушно предлагала Вонлярскому местечко в своих рядах. Еще боле дружных и сплоченных. Перевоспитался, мол, перековался. Стало быть, пожалуй к нашему спец-столу под красным плюшем! Ну прямо, как когда-то майор Емельянов после форсирование Днестровского лимана. Только ведь бывший гвардии старшина ни на фронте, ни после войны главному в себе не изменял. И спасения не искал. Ни в плену, ни в сталинских лагерях, где до конца разуверился в Руководящей и Направляющей.

Все эти свои мысли на собеседовании в райкоме, куда его пригласили «для проработки», он озвучивать не стал. По принципу «не мечи бисер перед свиньями». А высказал главное:

– Извиняйте за прямоту. Партия ваша меня предала. А потому быть в ее рядах у меня желания нет! Прощайте.

И уехал «остывать» в очередной рейс. Прихватив с собой жену Лидушку. Свою последнюю любовь. Показать просторы Родины. Как всегда, бесконечная лента дорог и убегающий горизонт оставляли позади городскую суету и обыденность, в кабину врывался свежий, напоенный запахом полевых цветов и трав ветер странствий. На ночевки останавливались в самых красивых местах: у озер, в тени дубрав и на берегах светлых речек. Ужинали у костерка, любовались вечерней зарей и слушали сонный посвист птиц в листьях. А росными утрами снова в путь, при первых лучах солнца. Ровно гудел дизель железного коня (теперь это был двухсотсильный «Камаз»), за окном открывались новые просторы, в кабине по «Маяку» лилась душевная песня.

Издалека долго Течет река Волга, Течет река Волга, Конца и края нет, Среди хлебов спелых, Среди снегов белых Течет моя Волга, А мне уж тридцать лет…

– Ну, мне допустим чуть больше, – озорно подмигивал жене Димыч, врубая очередную скорость и прибавляя газу.

– Чуть, – задорно улыбалась та. Соглашаясь.

Было ему уже за пятьдесят, но выглядел Вонлярский на сорок и при этом отличался на удивление отменным здоровьем. Мог сутками вертеть баранку в рейсах, не уставая, по утрам дома, шутя, играл двухпудовой гирей и был чемпионом автобазы по борьбе на руках, или как ее теперь называли, армрестлингу.

– Ну и силен ты, отец, – удивлялись побежденные им крепкие мужики (в дальнобои хилых не брали), тряся посиневшими ладонями.

– Есть сильнее, – по-доброму улыбался тот. – Следующий!