Исход. Возвращение к моим еврейским корням в Берлине - Дебора Фельдман

«Это типично еврейская привычка – менять имя: евреи вполне закономерно не хотят, чтобы их сразу узнавали. Обычно имена выдают их с предельной ясностью, и они вынуждены их менять в качестве маскировки. Будь мы евреями, мы делали бы то же самое, поскольку это наверняка довольно болезненно – быть евреем. Даже хорошо воспитанные люди заставили бы вас почувствовать эту боль – либо своей сдержанностью, либо преувеличенной вежливостью и смущенным дружелюбием. К счастью, мы не евреи, поэтому, хотя и можем понять их мотивацию, можем считать оскорбительными их попытки менять имена и притворяться такими же, как мы».

Реццори не только художественно описывает предрассудки против евреев и их неизбежное положение в обществе, но и довольно остроумно иллюстрирует глубокое и старое как мир желание людей стать выше наложенных ограничений, освободиться от идентичности, с которой они родились; они, как и их враги, не стремятся особенно жертвовать своей человечностью во имя возможности считаться этническим меньшинством. Когда человек меняет имя, он хочет быть причисленным к тем, кто это новое имя узнает. Я отказалась и от своего имени на иврите, и от узнаваемой девичьей фамилии, чтобы легче влиться в общество. Я не хотела просто вернуться в Европу – нет, я хотела стать европейкой, но мне, как и многим до меня, предстояло понять: только первая из этих двух целей проста и практична. Вторая требует большей борьбы. Но если это так сложно, если все, что я могу, – жаловаться, зачем я здесь? Зачем я приняла немецкое гражданство и посвятила жизнь новому языку, новой культуре, новым людям? Даже коренные немцы рассматривают свою «немецкость» как нечто амбивалентное – в лучшем случае и обидное – в худшем; и все же – вот она я, плод общества, для которого дойче-зайн, быть немцем, значило быть абсолютным злом, и я принимаю это пугавшее меня некогда положение.

В своей последней книге «Канувшие и спасенные» Примо Леви вспоминал, как его часто спрашивали, возможно ли повторение Освенцима. Он указывал на «сочетание ряда факторов», которые необходимы для второго акта. «Эти факторы могут иметь место снова, и это уже происходит в разных частях света», – писал он. И все же там, где «лагеря Второй мировой войны еще остаются частью коллективной памяти на популярном и государственном уровне и есть своего рода иммунная защита, усиливающая ответный стыд», подобное сочетание факторов менее вероятно. Это утверждение совпадает с теорией, которая родилась у меня еще до знакомства с работой Леви. Я предположила, что Реццори может быть прав, что расизм – заболевание, способное поразить каждого из нас, а значит, единственный способ держать его в узде – иммунитет. Если я что и поняла за проведенное здесь время, так то, что иммунная система становится сильнее там, где есть память, которую поддерживают аккуратной и внимательной заботой, и что, став частью этого коллективного искусства помнить, я могу внести свой вклад в усиление иммунитета.

Я приехала в Германию не в попытке убежать от прошлого, хотя реальная дистанция действительно сильно повлияла на мое ощущение безопасности и внутреннего мира. Не искала я здесь и утопии. Мне не хочется, да и не нужно скрываться от зла – или, скорее, от трагедии смертельной ошибки, как это сделала моя община. Если сочетание действий общества, политических конструктов и системы законодательных актов функционирует подобно системе мышц в теле государства, значит, я прибыла в место, где эти мышцы постоянно напрягают, разрабатывая их силу, и вижу, как они способны меняться при напряжении, как их поддерживают, избегая риска порвать при сильном натяжении. Я приехала стать крошечным волокном этой мышцы.

Пока я им не стала. Подозреваю, даже после получения паспорта уйдет некоторое время на то, чтобы «превратиться» в немку. Но это начало моей новой истории – истории, которую я нашла наконец внутри себя, кончик одной из множества разрозненных нитей, сотканных в новую канву. Однажды я, возможно, расскажу вам и эту историю, как рассказывала другие.