Мстислав, сын Мономаха - Олег Игоревич Яковлев

кривой торчинской саблей, Василиев же булатный меч разил направо и налево с такой страшной силой, что, завидев его, половцы бросались врассыпную. Со стороны, наверное, странно было смотреть на большое, скованное страхом половецкое войско, но не надо забывать, что в памяти каждого кочевника сидела битва на Молочной, тот небывалый разгром, учинённый им, и они искренне верили в то, что русским воинам помогают в битвах некие таинственные небесные силы, которых им конечно же не одолеть.

Пробившись сквозь вражеские ряды, Эфраим добрался до ханского шатра. Уже отдёрнул он саблей войлочную занавесь, когда вдруг выскочили из-за неё два ханских телохранителя с копьями наперевес. От первого копья хазарин успел увернуться, но второе, пробив кольчугу, вонзилось ему в грудь. Эфраим всё-таки задел половца саблей, но затем упал навзничь на траву и уже не имел сил подняться. Со злорадными дикими возгласами, будто коршуны на добычу, налетели на него половцы, один ударил плашмя по голове, другой ранил в плечо, и, видно, тут бы и пришёл хазарину конец, но Бог послал ему в помощь верных друзей. Василий Бор снёс голову одному из степняков, Велемир «угостил» палицей второго, а вырвавшийся из гущи сражения Олекса схватил за повод коня третьего и ударом копья сбросил его наземь.

Тут же Василий Бор увидел, как через Хорол, прикрываемый телохранителями, перебирается на гнедом арабском жеребце седобородый старик Шарукан.

– Стой, супостат! – крикнул молодец. Взмыв на коня, хозяина которого только что свалил Олекса, он что было силы ударил его боднями и помчался к берегу, но у самой воды поражённый внезапной стрелой конь упал, придавив всадника, Василий расшиб до крови колено и, весь полный горького отчаяния и досады, ударял по воде мечом, хрипло повторяя раз за разом:

– Ушёл, утёк, треклятый!

Тем временем сеча подходила к концу. Многие половцы уже сдались в плен, но были и такие, которые ещё надеялись спастись и яростно рвались к узкой переправе.

Велемир, сойдя с коня, пристально осмотрел поле брани. Возле берега он заметил приземистого толстого хана в богатых золочёных доспехах. Потеряв нукеров[175] и лошадей, хан отчаянно бегал из стороны в сторону и, издавая вопли, похожие на девичий визг, громко ругался.

«Что за птица?» – Велемир нахмурил чело и тут представил, как довольна будет Мария, когда узнает, что её возлюбленный своими руками взял в полон хана.

Велемир улыбнулся, резко рванул к хану, схватил его, будто побитую злую собаку, за шиворот и поволок к шатру князя Владимира.

Хан что-то провизжал по-половецки, потом всё же вырвался и, будто дикий зверь, острыми зубами вцепился Велемиру в руку.

– Ах ты, погань! – Велемир двинул половцу по роже так, что изо рта его захлестала кровь. – А ну, пошли!

Хан завыл и послушно поплёлся к княжескому шатру.

– Сугра?! – удивился Владимир, оглядев пленника. – Ну, друже Велемир, важного зверя добыл ты. Хвалю.

Он повернулся к хану и, с презрением прищурившись, грозно спросил его по-половецки:

– Разве не ведал ты, что дали вы роту не разорять землю Русскую?!

Такой же вопрос задал он четыре года назад на Молочной пленному хану Бельдюзу, а после велел тут же, на холме, изрубить его в куски. Об этом знали в половецких кочевьях, Владимировы слова передавали из уст в уста, и Сугра, услышав их, завизжал, будто свинья, когда её режут.

– Пощади, каназ! Не убивай! – возопил он, рухнув на колени. – Всё добро отдам! Любимую жену, дочь, всё отдам!

– Встань с колен! – прикрикнул на него Владимир. – Эй, ратники русские! – обратился он к гридням. – Бросьте сию падаль грязную в обоз. Свезите его в Переяславль. Даже оружье марать о него противно! Тьфу!

Князь с презрением сплюнул.

Сугру подхватили под руки и, словно дохлую скотину, швырнули в обоз. Хан трясся от страха и взывал к добрым духам.

…Хотя исход битвы давно уже был ясен, возле Бонякова шатра, у обозов, всё ещё кипел яростный бой. Сам Боняк, правда, бросил своё войско на произвол судьбы и ускакал, но Кунуй не знал об этом и упрямо искал его в толпе оборонявших шатёр половцев. А меж тем хан Таз, догадываясь, что его брата станут разыскивать русские воины и князь Владимир непременно учинит за ним погоню, решил во что бы то ни стало задержать русов у брода. Расставив полукругом крытые бычьими шкурами обозы, осыпая наседавших врагов тучами стрел, степняки с отчаянием обречённых сдерживали натиск ростовцев и смолян, которыми руководил Мстислав.

Но сражение не могло тянуться вечно. Силы оказались неравны, половцы были отброшены от обозов, и вот тогда Таз, подняв примирительно десницу, остановил разгорячённых боем своих и чужих ратников. Коренастый, кустобородый, сутулый, в забрызганном кровью кольчужном юшмане и шишаке, с чёрным от загара и грязи лицом, он выехал вперёд.

В степи всеобщим уважением испокон веков пользовался лишь тот хан, который мог поднять, сплотить всех половцев и возглавить набег на русские, ромейские или угорские земли. И таким ханом был Боняк. Таз верил, что брат ещё отплатит русам за сегодняшний разгром, отомстит, если надо будет, и за него, и за других, и потому он не колеблясь выбрал тот единственный путь, который только и способен был сейчас смыть с него пятно позора за поражение, растерянность, былой страх и безоглядное бегство.

– Эй, Кунуй, урусский холуй! Выходи, биться с тобой буду! – крикнул он что было силы. – Поклянись, нет, пусть ваш каназ поклянётся! Если я убью тебя, собака, он даст мне и моим воинам уйти в степь!

Вперёд выехал Мстислав. Приложив руку к сердцу, князь чуть наклонил голову и промолвил:

– Клянусь! На кресте святом!

Он поцеловал золотой нательный крестик.

– Если ты, Кунуй, победишь меня, – продолжал Таз, – то возьмёшь всё моё имение и всех людей моих можешь увести в неволю! Я сказал!

– Пусть так, – коротко отрезал Кунуй.

Таз не случайно выбрал в противники Кунуя. К русу он не питал бы такой жгучей, поглощающей всё существо ненависти, такой яростной злобы, как к этому предателю, переметнувшемуся к врагу-кипчаку, забывшему вкус молока диких кобылиц.

– Ну, друже, не посрами славы земли Русской! – торжественно изрёк Мстислав, облобызав и перекрестив Кунуя. – С Богом!

Единоборцы отъехали друг от друга на расстояние полёта стрелы, затем резко пустили коней в галоп и с силой ударили копьями в щиты. Не удержавшись в сёдлах, всадники полетели наземь, но отделались оба только ушибами и, встав на ноги, уже пешими продолжили вскоре поединок.

Кунуй имел перед врагом преимущество в росте, но Таз был более изворотлив, ловок, обладал мгновенной реакцией и