Есенин - Виталий Безруков

Ветер, как сумасшедший мельник,

Кружит жернова облаков

День и ночь…

День и ночь…

А народ ваш сидит, бездельник,

И не хочет себе ж помочь.

Нет бездарней и лицемерней,

Чем ваш русский равнинный мужик!

Коль живет он в Рязанской губернии,

Так о Тульской не хочет тужить.

То ли дело Европа?

Там тебе не вот эти хаты,

Которым, как глупым курам,

Головы нужно давно под топор…

— Это, Сандро, Чекистов говорит, персонаж такой… А ему в ответ Замарашкин:

Слушай, Чекистов!..

С каких это пор

Ты стал иностранец?

Я знаю, что ты еврей,

Фамилия твоя Лейбман,

Черт с тобой, что ты жил

За границей…

Все равно в Могилеве твой дом.

— Чекист у тебя Лейбман? — с испугом спросил Кусиков. — Я не ослышался?

— Не ослышался! Это я Лейбу Бронштейна-Троцкого ославил на века! Ты дальше слушай:

Ха-ха!

Нет, Замарашкин!

Я гражданин из Веймара

И приехал сюда не как еврей,

А как обладающий даром

Укрощать дураков и зверей.

Я ругаюсь и буду упорно

Проклинать вас хоть тысячи лет,

Потому что…

Потому что хочу в уборную,

А уборных в России нет.

Есенин читал монолог Чекистова с еврейским акцентом, грассируя, как Мани-Лейб, и с лютой ненавистью к России, как Лейба-Троцкий. Это вызывало смешное и в то же время, жуткое ощущение реальности.

Странный и смешной вы народ!

Жили весь век свой нищими

И строили храмы божии…

Да я б их давным-давно

Перестроил в места отхожие.

— Ха-ха! — захохотал Есенин, — Чекистов-Троцкий — в лицо Кусикову: Что скажешь, Замарашкин?

Ну?

Или тебе обидно,

Что ругают твою страну? —

и закончил презрительно сплюнув:

Бедный! Бедный Замарррашкин.

Чтение стихов подействовало на Есенина отрезвляюще. Он прямо взглянул Кусикову в глаза:

— Ну, что? Понравилось? Им тоже… О-о-очень! «Потсен тухес! Потсен тухес!» Ну, я им тоже высказал…

— И с такой поэмой ты хочешь туда?.. В Россию?! — тихо спросил Сандро. Он был потрясен есенинским бесстрашием, граничащим, на его взгляд, с безумием.

— А куда мне ехать, Сандро? — сказал Есенин с какой-то обреченностью. — Домой! В Россию! Душа болит: как там мать с отцом, сестры? В деревне сейчас — ой! Как представлю… что Лейбманы с Россией сотворили… хочется с ножом выйти на большую дорогу!.. — Он выпил рюмку.

— А мне страшно, Сергей! Страшно!.. Ты знаешь, я не вернусь обратно… И не гляди на меня осуждающе… я не герой и не самоубийца! И потом, здесь цивилизация…

— Да! Цивилизация, — согласился Есенин, — она мне тоже нравится, но Россия — это… — он широко развел руками, — это же… Душа!.. Конечно, у нас нет небоскребов… пейзаж серый… но этот серый пейзаж, это небо родное взрастило Пушкина, Лермонтова, Толстого, Достоевского!

— Есенина, — шутливо вставил Кусиков его имя в число великих россиян.

— И тебя тоже взрастило… А ты? Эх, ты!..

— А я не великий, Сережа! И хватит об этом. У каждого своя дорога. Давай еще партию?

— Разливай! — грустно согласился Есенин. Хмель снова овладел им. Он вспомнил про Дункан, и смешанное чувство тревоги, ревности и вины заскребло у него на душе. И, словно прочитав мысли друга, Кусиков сказал, разливая без разбора по рюмкам остатки водки и коньяка: «Отоспимся! Пансион здесь тихий, Айседора тебя не найдет…» Последние слова рассмешили Есенина: «Это она меня не найдет? Она меня везде найдет! Ей в ГПУ работать надо!» Упоминание о ГПУ вновь повергло его в уныние.

— Давай споем, Сандро, мою любимую, — попросил Сергей и, запрокинув голову на спинку кресла, запел:

Ни-и-и-что-о-о в по-о-о-олюшке

Не колы-ы-ы-ше-е-тся…

Сандро тоже подхватил хорошо знакомую ему песню. Где-то внизу послышался громкий стук в дверь, затем гневный голос Дункан:

— Езенин! Я знаю, ти здесь! Ти здесь с этой шлюхой, Кинел! Скажите мне, где он, или я сейчас же разнесу весь ваш дом!!!

Есенин захохотал:

— А ты! Не найдет она тебя, не найдет! Вот она, Изадора Есенина! Иди встречай, чего испугался?

— Картина Репина «Не ждали!». Слава богу, Лина ушла, а то бы… — Сандро выпил для храбрости рюмку водки и с криком: «Иду! Иду! Изадора!» — вышел в прихожую. Щелкнул замок отпираемой двери. Кусиков отступил, впуская разъяренную Дункан, и тут же получил увесистую оплеуху.

— Ти подлец, Кусиков! Сводня! Где?.. Где эта шлюха? Я ей все волосы выдеру! — Она оттолкнула Сандро и ринулась в гостиную. Есенин, уже привыкший к подобным вспышкам бешеной ревности жены, невозмутимо продолжал сидеть в кресле, сложив руки на груди и вытянув ноги.

— А-а-а! Ти здесь?! Езенин! Кобель! А-а-а! — С отчаянным воплем она сдернула скатерть со столика. Рюмки, бутылки, пепельница… все полетело на пол. Схватив шахматную доску, она запустила ею в трюмо. Зеркало с ужасным звоном разлетелось вдребезги.

— Так его! Так! Круши все, Изадора! Круши! — веселился Есенин. Дункан бросилась в спальную. Открыла стенной шкаф, заглянула под кровать, в ванную. Не найдя соперницы, сразу сникла.

— No body?! Кинел нет?! Найн! — с чувством непоправимой беды вернулась она в гостиную. Увидев разбитое зеркало, ужаснулась.

— Oh, my god! Что я наделала?!.

— Ты что, Изадора? Что с тобой? — ласково спросил Есенин, а в душе уже закипела злоба. — Может, обидел кто? Может, Зингер тебя не удовлетворил? А? — безжалостно хлестнул он ее по щеке. Но Дункан сделала вид, что не поняла мужа.

— Ты ушел с Кинел… мне Детси сказала… — пролепетала она тоном провинившегося ребенка. — Ти разлюбил Изадора? — Слезы градом полились у нее по щекам. — Ти бросил Изадора?! Yes?!

— Айседора! Клянусь вам! — Кусиков крадучись вошел в комнату. — Никакой Кинел здесь не было и в помине… Мы с Сергеем всю ночь были вместе… играли в шашки и пили! Сергей мне новую поэму читал… «Страну негодяев».

Дункан не поверила ни единому его слову. Она резко обернулась к Сандро, гневная, глаза расширены, голос сел до хрипоты.

— Составьте с хозяином счет, я все оплачу! — кивнула она на учиненный ею разгром.

— Как скажете, — смиренно поклонился Кусиков и, кивнув Есенину, вышел.

После его ухода воцарилось долгое напряженное молчание. Айседора была убеждена, что Лина Кинел ночевала здесь, — она видела смятую постель в спальне, и в воздухе витал тонкий аромат духов.