Нюрнбергский процесс глазами психолога - Густав Марк Гилберт

Утреннее заседание.

Доктор Кауфман начал допрос Кальтенбруннера, предъявив ему заявления Мильднера и Хёттля, двух бывших сотрудников гестапо, которые принялись уверять суд в том, что Кальтенбруннер — человек порядочный и добрый, что он никогда не был правой рукой Гиммлера, а всего-навсего безликим подручным последнего, поскольку Гиммлер ни за что бы не потерпел рядом сильного соперника, каким был Гейдрих.

После этого Кальтенбруннер, перейдя к свидетельской стойке, начал свою защитительную речь заявлением о своих мотивах австрийца-националиста, намерениях, лояльности, подчеркнув, что понятия не имел ни о каких концентрационных лагерях. Естественно, будучи начальником РСХА, он являлся и первым заместителем Гиммлера, но ему было дозволено исполнять свои обязанности исключительно в рамках руководства разведывательной службой, следовательно, он не мог знать о творимых зверствах. (Как мне доложили, Геринг сказал Дёницу: «Вы только послушайте!» и поцокал языком. Дёниц ответил бывшему рейхсмаршалу следующее: «Постыдился бы он!») По мнению Кальтенбруннера, в трудовые лагеря для перевоспитания помещали «упрямцев».

Обеденный перерыв. Комментарий Фриче:

— Да, теперь он пытается выдать себя за того, кто и мухи не обидит; я поражен, что его адвокат позволяет ему вести себя подобным образом. Впрочем, у этого доктора Кауфмана и так положение не из легких.

Шахт демонстрировал нетерпение:

— Им нужно задать ему всего один вопрос: «Вы были начальником или же нет?» Какой смысл ходить вокруг да около, выясняя, какой приказ подписывал именно он, а какой — его заместитель за него? В его обязанность входило знать обо всем, что происходило.

Чуть позже Фриче отбросил в сторону все эвфемизмы.

— Он лжет, — заявил он.

Я заметил Шахту, что Кальтенбруннер, видимо, тоже мстит попасть в «лояльные немцы».

— Не тревожьтесь об этом. Мне еще предстоит кое-что сказать по поводу пресловутой верности, вот только дойдет очередь до меня, — настойчиво произнес Шахт.

Шпеер кивнул:

— Да. Можете быть уверены, эта сторона скамьи подсудимых еще свое слово скажет.

Перед началом послеобеденного заседания Франк с улыбкой сообщил мне:

— Знаете, мне кажется, что я — единственный виновный на этой скамье. А все остальные — ни в чем не повинны.

Розенберг возмущался тем, что обвинение чинит ему препятствия, когда он пытается отстоять свою философию. Он всего лишь стремится доказать, что пальма первенства в разработке отдельных положений нацистской идеологии принадлежит не ему, а кое-кому из французских философов. Я напомнил ему, что процесс не должен превращаться в дискуссию но вопросам истории философии или антисемитизма за последнее столетие, на что Розенберг ответил:

— Да, да, конечно, в таком случае это превратится в бездоказательное инквизиторство!

— При чем здесь инквизиция? — не понял я. — Вам же предоставлены все мыслимые возможности защищать себя.

Франк, стиснув зубы, сверлил Розенберга взглядом.

— Под инквизицией он имеет в виду римско-католическую церковь, не так ли, Розенберг? — спросил Франк, обращаясь к Розенбергу. Тот демонстративно смотрел в сторону. И тут же ссора угасла, не успев начаться. До самого начала послеобеденного заседания оба сидели, замкнувшись в ледяном молчании, не глядя друг на друга.

Послеобеденное заседание.

Полковник Эймен опроверг утверждения Мильднера и Хёттля, заявивших на утреннем заседании о доброте и порядочности Кальтенбруннера. Кальтенбруннер нес ответственность за передачу приказов об уничтожении и о расстреле американских коммандос. Кальтенбруннер попытался возразить по поводу очередности приказов, он старался вообще уйти от обсуждения данного вопроса, в конце заседания заявив о том, что, мол, даже высказывал свой протест Гитлеру и Гиммлеру в связи с вышеупомянутыми мерами. Кальтенбруннер отрицал свою ответственность за концентрационные лагеря и за все, что ему ставилось в вину, пытаясь переложить вину на Гитлера, Гиммлера, своего предшественника Гейдриха, а также на своих подчиненных Мюллера и Поля.

12 апреля. Перекрестный допрос Кальтенбруннера

Утреннее заседание.

Полковник Эймен, перейдя к перекрестному допросу Кальтенбруннера, предъявил ему документы, указав на противоречивые заявления самого обвиняемого и прямые обвинения, оспоренные Кальтенбруннером; он даже отрицал подлинность своей собственной подписи на документах, продолжая настаивать на своей прежней точке зрения, что, дескать, будучи шефом разведывательной службы, не знал ни о каких творимых его организацией зверствах.

(Заукель при этом многократно повторил вполголоса: «Ах, дьявол, вот свинья!»)

Обеденный перерыв. И остальные обвиняемые во время проведения перекрестного допроса не скрывали своего отвращения и скепсиса. За обедом Редер, Дёниц и Зейсс-Инкварт высказали мнение, что со стороны Кальтенбруннера крайне глупо пытаться отрицать все — в конце концов, сама логика подсказывает, что он просто не мог не знать о том, чем занималась подчиненная ему организация. Шпеер пытался объяснить избранный Кальтенбруннером способ защиты «тюремным психозом». По мнению Шпеера, Кальтенбруннер внушил себе в корне неверную идею о своей роли в РСХА, сознательно упустив многие имевшие место события.

— Но, бог ты мой, разве можно действительно поверить в то, что он и правда ничего не ведал? — возмущался Фриче. — И в то, что уже начиная с 1943 года у них с Гиммлером возникли серьезные разногласия? Да, но если это так, то разве удержался бы он до самого конца войны? Они бы в одну минуту ликвидировали его.

Адвокат Шираха спросил своего подзащитного, не желал ли тот задать вопросы Кальтенбруннеру.

— Не трудитесь, — остановил его Ширах. — Он и себе-то помочь не в состоянии, чего уж требовать, чтобы он и другим помогал?

Тюрьма. Вторая половина дня

Камера Гесса. После завершения сегодняшнего тестирования Гесс заявил:

— Предположим, вы хотите таким образом узнать, нормальны ли мои мысли и привычки.

— Конечно!

— Я вполне нормален. Даже когда я проводил в жизнь приказ Гиммлера, это никак не отразилось на моей семейной жизни и на всем остальном.

— Как вы думаете, в сравнении с жизнью других людей ваша собственная казалась вам вполне обычной?

— Ну, вероятно, это так, но есть во мне одна особенность — я люблю одиночество. Если у меня неприятности, я предпочитал разбираться с ними наедине с собой. Это и печалило мою жену больше всего. Мне всегда хватало себя самого. У меня никогда не было ни друзей, ни особенно близких приятельских отношений с кем-либо — даже в юности. У меня никогда не было друга. А во всякого рода сборищах я хоть и принимал иногда участие, но никогда на них не стремился. Мне было приятно, что люди были довольны, но активно во веем этом участвовать — увольте.