Игра кавалеров - Дороти Даннет

Попадают в эту копилку и грубые образы — зрелища, запахи и обиды, истинные и воображаемые, которые чувствительный разум воспринимает и глубоко прячет. И вот безобразия, о которых другие давно забыли, только и ждали, чтобы лорд д'Обиньи, отчасти оправдывая себя логикой событий, повернул ручку и открыл запретную дверь. На беззащитного Лаймонда, который стоял перед лучниками, смотрителями, скорчившимся в углу Абернаси, полился сокрушительный поток оскорблений, насмешек и непристойностей, питаемый нелицеприятными и безжалостными намеками, изобилующий отголосками грязных сплетен, самых отвратительных из тех, что когда-либо ходили о деяниях и привычках Лаймонда.

Там были и факты — факты отчасти правдивые, насколько позволяла легенда, созданная о нем другими людьми, факты, которые он никогда не брал на себя труд отрицать. Немало там было и вымысла, но и в нем, пусть в искаженном виде, можно было распознать оригинальный источник, первоначальный изъян, собственно и давший пищу злословию. Лаймонд стоял неподвижно и выслушивал в присутствии других мужчин в адрес своей матери цветистые выражения Сибиллы, которые он некогда изучал на галерах, но с тех пор слышал нечасто.

И все же ему удавалось владеть собой. Малейшее движение было равносильно самоубийству. Оставалось надеяться, что словами удастся отвести поток грязи. Он дождался, пока дородный вельможа, весь желтый от злобы, с красиво очерченными губами, забрызганными слюной, не остановился перевести дух, и сказал:

— Что же вы замолчали? Есть еще мой отец, мой брат, покойная сестра и целая стая теток — отчего не перебрать их? Начать хотя бы с тетушки Мэй. В ней пятнадцать стоунов веса, а каждую весну она садится на яйца, сгоняя наседку, и все перебивает, конечно, — лишь однажды мать первой обнаружила гнездо и сварила все яйца вкрутую.

Никто и глазом не моргнул, но в неподвижном лице Абернаси что-то дрогнуло. Лорд д'Обиньи едко заметил:

— Значит, там все с ума посходили, в вашем борделе, да? А много ли безумных ублюдков ты сам произвел на свет?

— Спросите вашу невестку, — ответил Лаймонд. — Если они когда-нибудь станут править Англией, вы сможете гордиться…

Но, не успев договорить, Лаймонд почувствовал, что характер молчания изменился, и повернул голову. В дверном проеме стоял Мэтью Стюарт, граф Леннокс, ненаглядный старший брат лорда д'Обиньи, с лицом, белым от ненависти. По холстине шатра замелькали тени: люди графа. Лорд д'Обиньи медленно поднялся, разжимая побелевшие руки.

Мальчиками они воспитывались вместе, во Франции, надолго оказавшись в изгнании. Из-за Мэтью Джон три года провел в Бастилии. С тех пор прошло уже девять лет. Джон предпочел остаться, наследуя двоюродному деду, а Мэтью уехал, предал Францию, предал Шотландию, заключил брак в Англии в бешеной погоне за короной — короной, которая казалась вполне достижимой, если бы не хрупкая жизнь ребенка; корона, которую младший брат, безусловно, мог с ним разделить.

— Я пришел, — произнес граф Леннокс, не обращая внимания на Лаймонда и пристально вглядываясь в побагровевшее лицо брата, — чтобы сопровождать этого человека туда, где он получит хвалу и благодарность от всех добрых граждан Англии, Шотландии и Франции. Очевидно, что никто не предполагает держать его в темнице, и я взял на себя обязанность освободить его.

— Тебя прислал король? — Хорошо поставленный голос д'Обиньи внезапно сделался хриплым.

— Меня никто не присылал. Банкет продолжается. Сержант, развяжите его.

Невероятно проворный, несмотря на дородность, грозный, несмотря на придворное одеяние, Джон Стюарт бросился к узнику и, положив руку на эфес шпаги, стал между ним и сержантом.

— Ты с ума сошел? Никто не присылал тебя? Тогда, клянусь Богом, тебе придется применить силу. Ты не имеешь права забирать этого человека.

— Я забираю его по праву, — холодно бросил Леннокс. — Возникли серьезные сомнения относительно твоих действий, и я, как верноподданный, считаю, что ты не достоин более занимать свой пост. Ради Бога, что вы делаете: связываете его или развязываете?

Сержант, который обошел лорда д'Обиньи и спокойно занимался своим делом, сделал шаг назад. В руке его была веревка.

— Он свободен, сэр.

Да, он был свободен. Полуголый, грязный, еле стоящий на ногах от усталости, Лаймонд поднял брови и перевел взгляд с одного брата на другого, растирая затекшие руки, и, затем, взглянув в темный угол, где сидел смотритель, он позволил себе подмигнуть. Лорд д'Обиньи, словно окаменев, оставался стоять на месте: смысл происходящего не укладывался у него в голове. Он был подавлен численным превосходством противника — да и в любом случае, какой смысл сопротивляться?

Перед ним стоял Мэтью, отрекшийся от него, лишивший будущего. Все надежды лопнули, словно мыльный пузырь. Не оставалось ничего, кроме мести. Он хрипло пробормотал:

— Оставь его. Черт побери, оставь его. Король привлечет тебя к суду за это.

В ответ — молчание.

— Он сумеет расправиться с иностранцами, которые вмешиваются в его правосудие. Ты сам угодишь в Бастилию, ты будешь следующим. Что тогда сделает с тобой Уорвик?

Снова молчание.

— Говорил ли я вам, — спохватился Лаймонд, помедлив на пути к выходу, — что та моя тетка однажды высидела-таки птенца?

Он замолчал, погрузившись в размышления, и медленно пошел к двери. Его милость лорда д'Обиньи, который пристально смотрел вслед удаляющемуся брату, Лаймонд одарил своей великолепной улыбкой.

— Кукушонка, — бросил он обыденным тоном и вышел вслед за Ленноксом.

В одежде с чужого плеча он доскакал с графом до города, так что их могли видеть вместе, а значит, избавление, как с иронией отметил Лаймонд, не пропадет втуне. На мгновение по выходе из шатра лорд Леннокс не сдержал ярости… но совладал с собой под насмешливым взглядом синих глаз, вспомнив о том, что делает. С тех пор он не проронил ни слова. За парком Лаймонд распрощался. Леннокс, сжав губы, поскакал назад к своей царственной жене. Судьба на этот раз сурово обошлась с Ленноксами.

Лаймонд же поспешил на запоздалую встречу с Робином Стюартом.

Филим О'Лайам-Роу видел, как он подъезжает; еще и раньше деревья расступались перед лошадью и смыкались за нею. Лаймонд ехал один.

Он явно не спешил, как отметил О'Лайам-Роу, — переоделся, умылся, возможно, заехал к Мишелю Эриссону и узнал, что О'Лайам-Роу еще не возвращался; расспросил, как добраться, и поехал по указанной дороге, прекрасно одетый, на великолепной лошади, уладив, несомненно, все свои дела. Как ему удалось вырваться из цепких рук разъяренного д'Обиньи, О'Лайам-Роу не представлял, да в данный момент и не очень-то этим интересовался.

Лаймонд увидел его, улыбнулся и, спешившись, зашагал по примятой траве.

— Привет. Тебе не нужно было ждать. Этот парень наверняка с унылым видом крадется по Шатобриану, бормоча угрозы. Признаться, — сказал Лаймонд, растягиваясь во весь рост на мягкой траве и перекатываясь лицом вниз, в зеленое сияние, — по горло сыт Стюартами.