Распознавания - Уильям Томас Гэддис

— Мой дорогой друг, «Если публика верит, что это картина Рафаэля, и платит цену Рафаэля», сказал Валентайн, предлагая ему сигарету, — «тогда это Рафаэль»{147}.

Сигарету приняли не глядя. — Да, я… но репродукции, они не… Эту я не видел, но они же плохие во всем, они… вот, видите, это пространство, оно теряет почти всю ценность, потому что голубизна, она не совсем… она не…

— Неплохо, для репродукции, сказал Валентайн, глядя, как он наливает себе в стакан бренди. — Но я видел саму картину — и она великолепна. Она — почти идеальна. Идеальный ван дер Гус.

— Да, но я… все не так просто, знаете. В смысле, сама картина, ван дер Гус, повторил он, прикрывая рукой небо за крестом, — это… мое.

— Твое? сказал Бэзил Валентайн с улыбкой, глядя, как он садится. — А ты, значит, работаешь по ночам, да?

— Да, теперь обычно так.

— Этот элемент таинственности, он заразен, да?

— Нет. Нет, не начинайте. Так раньше говорили, так что не говорите. Все не так просто. Он отпил бренди. — Это то же ощущение… да, ощущение голубого летнего дня, понимаете? Это чересчур, такой день, слишком яркое освещение. Так хуже, не дает спроецировать освещение самому, это… выборочное освещение, обязательное в живописи… как здесь, добавил он, показывая на картину.

— Увидев тебя сейчас, знаешь ли, я получил ответ на один вопрос, который меня беспокоит уже давно. Стоило увидеть твою первую вещь, это был миниатюрный Дирк Баутс, я задумался, писал ли ты с модели.

— Ну, я…

— Но сейчас это вполне очевидно, верно же, продолжил Валентайн, кивая на картину между ними. — Зеркала?

— Да, конечно да, зеркала. Он засмеялся — сдавленный звук — и закурил.

— У тебя уже одна есть, знаешь ли, сказал Бэзил Валентайн, внимательно глядя, как он вздрогнул, посмотрел на сигарету в руках и раздавил ради только что принятой. — Ты очень устал, верно.

— Да. Да, устал, я… я устал уже очень давно.

— Ты не спишь?

— Сплю, иногда. Днем иногда.

— Что ж, мой дорогой друг, сказал Валентайн, выпрямляясь и улыбаясь, — я тоже не сплю. Думаю, Браун единственный из нас, кому ведом сон праведника.

— Вы видите сны? спросил он резко.

— Сны? Святые небеса нет, уже много лет. А ты?

— Я? Нет. Нет-нет. Нет, я не видел сны уже… какое-то время.

— Ты мне еще ничего здесь не объяснил, знаешь ли, сказал Бэзил Валентайн, поднимая глаза от картины, придвинутой правой рукой, и от блеска золота на запонке. — Дева.

— Дева? переспросил тот, уставившись с другой стороны столика.

— Да, например здесь. Она правда господствует в композиции.

— Да, это так. Это так.

Валентайн подождал, следя за ним. — Изощренный покой в ее лице, пробормотал он наконец. — Его ты тоже находишь в зеркалах?

— Я… она… пролепетал он, взяв стакан.

Ректалл Браун поднялся, и с большой прытью, учитывая его сложение и тяжелое неподвижное впечатление, что мгновением ранее он производил, сидя глубоко в кресле. Он плоховато стоял на ногах, но плавающие за очками глаза словно сгустились, а голос, когда он заговорил, строго возвысился. До этого Браун все время переводил взгляд с одного гостя на другого, оценивая их эффект друг на друга. — На это отвечу я, и перейдем уже к делу, сказал он. — Его натурщица — девчонка, которую я ему нашел, она однажды пришла продать нам книжку с ненормальными стишками. Этот ее покой — у нее просто не все дома. Он поднял голую руку. — Присядь, мальчик мой, и помолчи. Мы и так уже потратили пол проклятого дня, пока дожидались тебя. Он повернулся к Бэзилу Валентайну, поднимая левую руку, с бриллиантами — и сигарой, уронившей пепел на Gula, чревоугодие, перед ним. — У Валентайна тут есть мысль для твоей следующей вещи, но сперва я хочу знать, когда ты закончишь ту, с которой там сейчас валяешь дурака.

— Валяю дурака? Валяю дурака?

— Ну ладно, мальчик мой, черт подери, работаешь. Слушай, я прикупил ферму в Вермонте. Семья, которая ее построила, приехала из Англии в семнадцатом веке, заработала кучу денег, они делали кирпичи. Привезли с собой все, что имели. Когда я купил местечко, нашел с десяток паршивых картин, Валентайн говорит, ни одна и двадцати баксов не стоит, а вот на рамы ты бы взглянул — маленькие, дубовые с красным и зеленым бархатом внутри, может, что-то в них да втиснешь. Я меблирую ферму и продам на аукционе через две недели, и если успеешь вовремя, то там могут найти твою новую вещь. Он помолчал. — Что скажешь?

Бэзил Валентайн уже начал подниматься, но при этих словах снова опустился в кресло без звука, с губами раскрытыми, обнажив крепко сжатые зубы, и повернулся, увидев, как человек напротив него потупил взгляд и как будто зачах, затихший, не дыша. Валентайн выждал мгновение, а затем тихо спросил, — То, над чем ты сейчас работаешь, — это новый ван дер Гус?

— Да, да, он. Он поднял глаза и сделал глубокий вдох.

— Что это, какая тема?

— Я… я… должно было быть «Благовещение», это, потому что они… ну вы хоть раз видели плохое? В смысле, от плохого художника? Он поднял руки перед собой, почти касаясь кончиками пальцев. — Почти будто… просто сама идея «Благовещения», художник не может… ни один художник не может сделать ее плохо.

— «Благовещение»? Валентайн сидел с озадаченным видом.

— Нет, я… это не оно. Я собирался, хотел, но потом начал другую… форму обрела другая идея и…

— Тогда что это?

— Это… смерть Девы.

— Но она уже есть, знаешь ли, великолепная от ван дер Гуса, вроде бы в Брюсселе, разве нет?

— Да-да, я знаю, я ее знаю. Она великолепна, да. Но эта, эта, которую я сделал, она позже, написана позже в его жизни, когда формы…

— Она почти готова? потребовал ответа Браун, стоя над ними.

— Да, почти. На самом деле больше, чем готова, сказал гость, глядя на Брауна.

— Больше, чем готова?

— Да, я… ну знаете, готова, теперь ее надо… повредить.

— Должно быть, это трудно, сказал Бэзил Валентайн.

— Да, это самое трудное. Не то что повредить, а повредить, не стараясь сохранить части, которые стоят такого… ну, вы знаете, здесь и терпят неудачу многие… художники, которые таким занимаются, они не могут удержаться и сохраняют все части, и все же видят, все же видят.

— Тогда позвони, как только закончишь, слышишь? сказал Браун, садясь. Быстро допил. — И мы приступим к следующей. Валентайн тут…

— Я…