Девятный Спас - Анатолий Брусникин

Самый последний, кто сам не наскакивал, а лишь других науськивал, видя такое происшествие, сунул что-то в рот, и как дунет. Раздался пронзительный свист, от которого засверлило в ушах. Но Ильша кулаком достал и последнего по загривку. Упал лихой человек, из губ вывалился малый медный напёрсток. Илья сразу узнал: казённая свистулька. Зачесал голову.

Кого ж он, тово-етова, побил-то? Преображенских, что ли? Ай, нехорошо.

Ну конечно! Дьяк Зеркалов мужчина ушлый. Тоже сообразил к домам десятников, чьи имена известны, шпигов понасажать: вдруг кто подозрительный появится. Вот он и появился…

Скольким государевым слугам руки-ноги поломаны, башки пробиты. Непорядок!

Не успел Илья вдоволь насокрушаться, как издали, с той стороны, куда отправился Никитин, донёсся уже знакомый тошнотворный свист.

Выходит, и Митьша в засаду угодил. Само собой: раз шпиги тут стерегли, то у дома Крюкова тоже. Да-а, незадача.

Со стороны Сретенских ворот, быстро приближаясь, раздался бешеный топот множества коней.

Илья недоуменно повернулся в ту сторону и вспомнил: это ж летучий отряд, на свист скачет. Придётся, однако, объяснять, что невразумение вышло.

Внезапно кто-то подбежал сбоку, дёрнул богатыря за рукав.

— Дядя, за мной давай!

Молодой парень, востроносый, в выцветшем стрелецком кафтане.

— Не бось, свой я. Данька Легкой, стрелецкий сын. Зиновий Силыч велели за домом доглядывать. Как ты этих-то пошвырял, а? Будто кутят! — восхитился парень. — Ишь, нищими прикинулись. Мне-то и невдомёк.

В конце переулка заклубилась пыль.

— Сюда!

Данька тянул к забору. Отодвинул доску, пролез. Илья тоже попробовал — никак. Тогда рванул, кое-как продрался, свалив пол-изгороди.

— Уф! Веди меня к Зиновию, — велел он парнишке. — У меня к нему разговор.

— Это я понял. — Стрелецкий сын подмигнул. — Огородами пройдём, тут недалече.

Кажется, дело складывалось удачно, Илья был доволен.

* * *

Миновали ещё сколько-то заборов, причём выяснилось, что для перелазу через препятствия Ильшины ноги приспособлены плохо. Сколько он их не задирал, высоко подниматься они не желали. Проще было выдернуть колья вместе с досками, а потом воткнуть обратно.

И уставали ноги быстро. Пару раз Илья садился на что придется, отдыхал. Утешал себя тем, что скоро приобыкнет.

Во время одной такой отсидки пристала к нему бездомная собачонка, каких на Москве видимо-невидимо. Была она не поймёшь какого цвета, хвост баранкой, над носом кустистая шерсть.

— Чего тебе, кочерыжка? — неосторожно обратился к ней Илья, и всё, пристала репьём, проклятущая.

Была у Ильши такая особенность: живность к нему так и липла. Лошади, собаки, кошки, даже гуси. Силу, что ли, чуяли.

А с бродячей собакой, если ластится, разговаривать нельзя — сразу прицепится, станет хвостом вилять, в глаза заглядывать. Возьми, мол, к себе, хозяин.

Данька на пса шикнул, но тот парня за важную особу не держал, льнул только к Илье. Пнуть же божью тварь было жалко.

— Ладно её, пускай бежит, — сказал он.

И дальше двинули втроём: стрелецкий сын поспешал впереди, нетерпеливо оглядываясь; за ним топал Илья; замыкала шествие дворняжка. Время от времени Данька пытался выспросить, откуда-де и по какому к Зиновию Силычу делу. «Ему и скажу», — ответствовал Илья, ещё не придумавший, как себя вести с десятником.

Тайник у Шкуры оказался не особенно мудрёный — банька на каком-то огороде.

— Тута мы проживаем, Легкие, — показал на расположенную неподалёку избёнку провожатый. — Батя мой с Зиновьем в одной сотне служил. Голову ему срубили шведы, бате-то.

Ох и заговорщички, покачал головой Илья. Нечего сказать, глубоко запрятались. Ещё денёк-другой, и всех вас до одного сыщут-выловят. Шпигам довольно будет посмотреть по стрелецким книгам, кто с кем служил.

Шкура сидел на лавке чистый, намытый-напаренный. Наверное, со скуки только и делал, что баню топил.

— Вот, дяденька, человек к тебе. Его шпиги вязать хотели, с дюжину их было, а он их как зачал крушить-молотить, так во все стороны и полетели, — взахлёб начал рассказывать Данька, для красоты ещё и привирая.

Десятник его слушал, но смотрел при этом на гостя. Илья тоже приглядывался.

Видно было, что Зиновий этот — мужик хороший, правильный. Крутить и вилять с ним нечего, надо вести разговор напрямки.

— Ладно, Даня. Поди-ка, посторожи, — сказал Шкура. Подождал, пока паренёк выйдет. — Ты с чьего десятка будешь, мил человек?

— Мог бы я тебе наврать, что с крюковского. Да не стану. Потому что врать не люблю. — Ильша сел на лавку, вытянул уставшие ноги и потрепал по мохнатой башке Кочерыжку, которая пролезла и сюда. — Ни с какого я не с десятка. Я сам по себе человек, но про ваше тайное дело всё знаю.

Шкура слегка шевельнулся.

— Что «всё»?

— Про сговор Преображенку жечь и Ромодановского-князя подорвать. Про то, что шведы с вами заодно…

На это десятник вскинулся:

— Врёшь! Про шведа врёшь!

— Сказано же, врать я не люблю. Разве Фрол Бык вам не сказывал, что будет вам помощь от чужеземцев? И деньги оттуда же.

Наблюдая, как потемневший лицом Шкура теребит бороду, Илья спокойно продолжил:

— Нравится царь, не нравится, а с врагом против своего отечества соединяться не след. Скверное это дело, иудино.

— Верно. Говорил нам Фрол про иностранных радетелей. Неужто это он шведское серебро нам в карманы сыпал? Не-е, на это я не согласный. — Зиновий стукнул по лавке коричневым кулаком. — Я против шведов в Нарве бился! В плену у них голодовал! А ну, пошли со мной. Сведу тебя с Фролом, пускай ответ держит!

— А ты знаешь, где он? — осторожно спросил Илья.

— Знаю. Был у него ночью. Вызывал он меня.

* * *

Опять потащились огородами да задворками. Шкура сердито то и дело оборачивался, сердито подгонял Илью. Собачонка прыгала вокруг, радовалась, что не гонят. Сзади вприпрыжку догонял Данька.

— И я с вами, дяденька Зиновий, и я!

Охо-хо, вздохнул Ильша, нипочём нашей теляте волка не забодати. С мальчишки спроса нет, но Шкура вроде опытный, жизнью битый. Ни имени не спросил, ни что за человек, а повёл сразу к самому главному заговорному предводителю. Где вам, дурням сиволапым, с Преображёнкой управиться? На силу нужна сила, на хитрость хитрость, на злобу злоба.

Однако, когда он увидел Фрола, то своё мнение переменил.

Человечина оказался матерющий. Всё в нём было — и сила, и хитрость, и злоба. Сидел Бык тоже в баньке — на какое-нибудь иное убежище у заговорщиков, видимо, не хватало воображения. Правда, банька была не рубленая, а рытая, земляная. Издали такую не углядишь: торчит из пригорка невысокая, но широкая труба, и рядом нора, прикрытая дверцей.