Расплата - Геннадий Семенихин

— Эка, вы в рифму глаголите, — миролюбиво проговорил хозяин. — Словно в литературном кружке каком. Так говорите, как мне в ближайшее время быть? Сначала привлечь к делу своего помощника Костю Веревкина — раз. Давать постоянно информацию о движении фашистских эшелонов — два. Ну, а три?

— А три — это взрыв, — мягко заключил Сергей Тимофеевич, лицо которого стало грустным и строгим. — И доверить его никому другому, кроме вас, я не могу.

Подходя к своему К-13, Дронов услыхал за спиной шум скатывающейся под откос щебенки, которой щедро были обсыпаны железнодорожные шпалы. Не оборачиваясь, угадал человека, шаги которого породили этот шум.

— Опаздываешь, Константин, — укоризненно заметил он. — Нам же через четверть часа дадут зеленый, а маршрут до самой Кизитеринки.

— Прежде надо ответить на приветствие подчиненного, командир, а уж потом стружку снимать, — безоблачно улыбаясь, ответил Костя, который стал называть его командиром, подчеркивая тем самым свое уважение к нему и право на фамильярность в обращении.

Дронов обернулся к помощнику, всей своей плечистой фигурой, налитой силой и добротой. Веревкин не сразу прочел на его широком обветренном лице озабоченность.

— Ну, здравствуй, Веревкин, — пробасил Дронов, и узкая рука помощника потонула в его широкой лапище.

— Командир, — поморщился Веревкин, — сколько раз просил вас, не жмите так сильно руку, иначе на рентген бежать придется в нашу железнодорожную больницу, а немцы, ходят слухи, русских туда теперь не пускают.

— Не к кому туда бежать, — мрачно заметил машинист, — там давно уже всех пересажали.

— Те самые немцы, которые имеют обыкновение столь высоко отзываться о вашем добропорядочном отношении к делу? — съязвил Костя.

— Веревкин! — рявкнул Дронов. — Не выводи из терпения. Давно знаешь, что я подобных шуточек не люблю.

— Вы напугали меня, командир, — вновь осклабился Костя. — Так легко и заикой человека сделать.

— Ты у меня еще не человек, а полчеловека, — похлопал его по плечу Иван Мартынович. — Целого человека из тебя еще делать надо, потому как папа и мама не довели в свое время работу до конца. Маршрутный лист подписал?

— Так точно, командир.

— Значит, не будем задерживаться.

Костя поплевал на ладони, прежде чем ухватиться за поручни.

— Поехали, сказал попугай, когда кошка потащила его под кровать.

— Бывает и наоборот, что попугай тащит кошку под кровать, — ухмыльнулся Дронов, которому почему-то страшно хотелось шутить.

— Бывает, что и медведь летает, — не остался в долгу Веревкин и, пока еще не наполнилась шумом и грохотом паровозная будка, все тем же беззаботно-веселым голосом спросил: — Командир, а за каким это чертом мы в эту самую Кизитеринку с утра сегодня понесемся?

— Не знаю, — пожал плечами Дронов, — приказано какие-то десять вагонов на обратном пути прицепить.

— Ну десять так десять, — безразлично отозвался Веревкин. — Другой бы спорил, а я так нет.

Несколько минут спустя, простучав на выходных стрелках, К-13, набирая скорость, помчался на юг. Веревкин, уже успевший вымазать лицо угольной пылью, обнажил в улыбке ослепительно белые крепкие, один к одному, зубы.

— Командир! — задиристо выкрикнул он, перекрывая своим голосом грохот колес. — А помните, как фрицы по Крещенскому спуску бежали, когда мы на Большой Мишкин парня этого… отвозили? Ну и натянули мы им в тот раз нос. Как его фамилия, Лыков, что ли? Где он, интересно, теперь? Нашел своих родичей на Большом Мишкине или нет?

Дронов, глядевший в боковое окошко, поманил своего помощника пальцем и в самое ухо ему прокричал:

— Лыков погиб в перестрелке с полицаями.

— Я тогда так и подумал, что настоящего парня везу.

Дронов ничего не ответил, сделав вид, что неотрывно всматривается вперед в набегающую колею. Да это и на самом деле было так. Всякий раз, когда проносилась «кукушка» мимо его прежнего жилья, он всегда давал короткий гудок, будто салютуя своему невозвратимому прошлому. Мешаниной розовых воспоминаний вставали в памяти страницы былого. И то, как он со своими дружками громил шайку терроризировавшего всю окраину Жорки Хохлова, и то, как в каменном доме с окнами на Аксай носил на руках свою красавицу Липу, подарившую сына-первенца, и то, как с тетрадкой в кармане бегал решать такие неподдающиеся его разуму алгебраические задачи к Александру Сергеевичу Якушеву. Проносясь мимо этих памятных мест, «кукушка» всегда салютовала им длинным сиплым гудком. А потом опять неслись навстречу шпалы, а вместе с ними и версты.

В Кизитеринке их сразу перевели на запасной путь, где стояли белые пульмановские вагоны и начались обычные маневровые пируэты. В промозглом осеннем воздухе тонко и протяжно пели рожки, вагоны стукались буферами, отзываясь на сложные железнодорожные перестроения.

— Командир, — заговорил Костя, — можно я сойду и посмотрю, что это за десять вагонов, о которых так трогательно заботится фашистская администрация?

— Валяй, Костя, — добродушно согласился Иван Мартынович. — Только поосторожнее.

Возвратился он быстро, гневный, растерянный и бледный.

— Ты чего такой всклокоченный? — удивился машинист.

— Всклокоченный! — выкрикнул Костя. — Если бы только всклокоченный! Я сейчас похож на того самого гражданина, про которого было сказано: «С Иваном Ивановичем Ивановым случился сердечный припадок. Доктора лечили его правильно, больной вскоре скончался».

Вытирая ветошью руки, Дронов усмехнулся:

— Однако, как мне кажется, ты не собираешься разделять судьбу этого Ивана Ивановича.

— Еще чего не хватало, — обиженно пробурчал Веревкин.

— Тогда по какому же поводу ваш гнев, маэстро? — насмешливо сощурился Дронов.

— Так ведь, командир! — почти задыхаясь, прокричал Веревкин. — Я же все десять пульманов осмотрел. На каждой двери пломбочка, а под ней нарисована черная бомбочка. Это что ж означает? Что все эти десять пульманов бомбами авиационными в кассетах забиты и мы своими руками отправим их на Сталинградский фронт, чтобы фашистские пилоты с воздуха города и села наши бомбили, деревни сжигали в пепел, братьев наших в окопах убивали. Кто же тогда мы такие, командир? Подлецы наипервейшей марки. Гитлеровские подпевалы. А? — Он на мгновение смолк, облизал сухие, местами потрескавшиеся губы и яростно закончил: — Да за подобное нам первым же трибунал, как врагам отечества, надобен. — Костя на мгновение смолк и, повысив голос, яростно договорил: — Вот бы взять да и врезаться во что-нибудь с этими десятью вагонами на полном ходу, чтобы все в дым, в огонь, в пепел!

Дронов, ощущая прилив волнения, смотрел на своего помощника и, не выдержав, прижал его худое жилистое тело к груди, сграбастал в объятия своими лапищами. В этом парне он больше не мог сомневаться.