Распознавания - Уильям Томас Гэддис

— Ой, я… я не знаю, сказал он, глядя на Брауна и словно приходя в себя. — Наверное, удивился, когда вы его так просто отпустили.

— Никогда не перебивай, если тебе рассказывают больше, чем они думают, как бы тебя это ни злило.

— Рассказывают?

— О себе, мальчик мой. Ректалл Браун тяжело затянулся сигарой и, когда заговорил, из его серых зубов вырвался дым. — Я никогда не занимаюсь бизнесом с человеком, пока все о нем не узнаю, никогда и ни чего не подписываю, пока не прочитаю доклад от хорошего частного детективного агентства. Я много знаю о Бэзиле Валентайне. Я знаю о нем и иезуитах, знаю, что там произошло, и знаю, что происходит сейчас, знаю его личную жизнь. Берегись его…

— Он… учился на священника?

— Еще не закончил.

— Но тогда я? Даже я? Вы просили… просили детективов… разведать обо мне?

— Ну конечно, мальчик мой. Все в порядке, все в порядке. Ты в порядке, просто продолжай в том же духе, сказал Браун, положив тяжелую руку на запястье перед ним, — не давай никому тебе мешать — и берегись, чертовски берегись этого педика.

— Забавно, тогда вы… мы оба учились…

— И к чему вы двое пришли? услышали они позади. — Боже, просто рассиживаетесь и держитесь за ручки. Я-то думал, у нас страшно срочное дело. Бэзил Валентайн подошел, потирая ладони. Пнул смятую репродукцию на полу, задержался над ней, чтобы разгладить узким мыском черной туфли. — Лавандовое масло, а? сказал он, глядя на нее. — Mansit odor, posses scire fuisse deam, сказал он, пнув ее в сторону. — Ты же помнишь Овидия, мой дорогой Браун? Он коснулся своего гладкого виска и с улыбкой сел. — «Но о богине вещал тонкий ее аромат»{150}. Он перевел взгляд от Брауна через столик. — Но зачем ты так на меня смотришь? Давайте, у нас есть работа. Губерт ван Эйк…

— Почему он стоит четверть миллиона? перебил Браун.

— Я как раз хотел рассказать: потому что его никогда не было.

— Но ведь был, был, раздалось резко из-за столика.

— Ну ладно, мой дорогой друг…

— Был, был, конечно был, кто… а как же Гентский алтарь, стинкеновская{151} «Мадонна»?..

— Какого черта, что? Кто? Никогда не было но написал что?., стинг…

— Ладно, будь по-твоему, продолжил Валентайн, обращаясь через столик к гостю, не обращая на Брауна никакого внимания. — В конце концов, все равно и будет по-твоему, верно. Если появится какая-нибудь его картина?

— Но он был.

— Ну все, был, снова перебил Браун, придвинувшись. — С этим решено.

— Еще не решено. Но будет.

— Но говорить, что его не было, говорить что Губерта ван Эйка не было?

— Черт подери, хватит. Хватит с ним спорить, Валентайн. Ты просто хочешь его расстроить.

— Вы не понимаете? Но вы оба не понимаете? Бэзил Валентайн поднял перед собой обе руки. — Еще есть авторитеты, которые настаивают, что Губерт ван Эйк — легенда, что он никогда не жил, что у Яна ван Эйка никогда не было старшего брата. Более того, я сам из их числа, но, погоди. Он повелительно поднял ладонь. — Как ты не понимаешь? Если появится картина — подписанная, полностью задокументированная картина Губерта ван Эйка, — все будут опровергнуты. Остальные, эти… эксперты и историки искусства, настаивающие, что Губерт ван Эйк был, так и накинутся на новую картину. Не усомнятся в ней ни на секунду, потому что она докажет их правоту, а больше их ничего не заботит. Она докажет, что они всегда были правы, а больше их ничего не заботит. Сама картина для них не имеет значения, важен только их авторитет. А несогласные? Он уронил руки, откинулся в кресле и улыбнулся через столик. — Знаешь ли, вдруг даже меня получится переубедить?

Ректалл Браун согласно буркнул, и Валентайн достал сигарету и передал через столик портсигар. Его с щелчком захлопнули, и стертая надпись поймала свет. — Это? что это? можно прочитать?

— Если получится, сказал Валентайн.

— Да, тут трудно… Varé tava soskei me puchelas… cai soskei avillara catâri… Цыганский?

— И в самом деле, венгерский диалект. Лицо Валентайна почти выдало удивление, и он забрал портсигар и спрятал его за пазуху. — Но смысла ты не понял? «Дивлюсь я, почему ты задаешь мне вопросы и почему пришел сюда»{152}. Подарок, добавил он, прочистил горло, поерзал — и продолжил так, словно чтобы найти в собственных словах. — Ван Эйк? а что, по-твоему, я бы предложил? очередного Яна ван Эйка?

— Но, нет но…

— Да, очередную «Мадонну с младенцем, святых и донатора»? Ты бы справился. Написал бы Брауна вместо канцлера Ролена. Прелестно! на коленях в аналое, пред Девой и Младенцем. Набожный памятник его христианской добродетели как покровителя искусств. Нам придется снять с него очки, постричь. Ты не против недолго пожить с тонзурой Браун? Но вот только это кольцо… Его глаз поймал двойной отблеск бриллиантов. — Такое тщеславие на картине никуда не годится».

— Что ты несешь? требовательно спросил Браун. — Мы уже решили, что он существует, этот Герберт…

Валентайн устало пожал плечами и продолжил своим раздражающим монотонным голосом, — Да, мы, полагаю, по большей части в согласии. Теперь главное. Какое-то время назад было найдено завещание некоего Жана де Виша. Это всеобщее достояние, доступно как доказательство нашего… предприятия. В завещании упомянута картина Губерта ван Эйка, что, предположительно, доказывает, что такая картина была написана. Какая-то другая Дева. По крайней мере, доказывает для твоей цели. Далее, когда снесли один дом в Генте, надеялись найти работу Губерта, в каком-нибудь тайнике. Не нашли. Но нашелся клочок бумаги.

Его сочли курьезом, а потом он пропал и забылся. Это письмо, подписанное Иодоком Вейдтом, — заказчиком Гентского алтаря, — заказ для Губерта ван Эйка. Я могу заполучить и то и другое за две тысячи долларов.

— Можешь и дешевле, пробормотал Браун.

— Возможно, так и сделаю. Бэзил Валентайн улыбнулся ему. — Ты же никогда не жалел для меня денег?

— Откуда мне знать, что это не подделка?

— Не было у тебя в привычках и сомневаться в моем слове. Но смотри на это так. Если это не подлинник, почему оно вообще существует?

— Если оно и