Маска Аполлона - Мэри Рено

— Не бойся, — говорю. — Им сейчас не до нас. Гераклид опять облажался; это гарнизон снабжают.

Корабли швартовались у причалов, а нам слышно было ликование тамошнее. Разгрузка началась тотчас. В ближайшее время гарнизону голод не грозить не будет.

Когда толпа это осознала, все яростно кинулись к галерам. И после изрядного шума и беспорядка, суда всё-таки спустили на воду и взялись за весла.

— А что толку? — удивился я. — Разве что лицо Гераклиду спасать?

Тем временем, наши галеры полным ходом шли через гавань. Грузовозы так и стояли под разгрузкой, но вокруг них появились боевые триремы. Стычка получилась красивая; катапульты применять не стали, чтобы своих не повредить; а в конце концов сиракузцы потопили пару наших кораблей и захватили еще четыре, которые с песнями отбуксировали к себе (команды успели в море попрыгать). А грузовозы так и стояли под разгрузкой.

Видно было, что сгружают не только припасы; высаживались солдаты. Вскоре кто-то закричал от внешней башни сиракузцам на стенах, что знаменитый кампанский генерал Нипсий из Наполи привел свои войска; так что радуйтесь жизни, ребята, пока есть такая возможность. Тех глашатаев офицер почти сразу заткнул; но сиракузцы этот совет приняли.

Такой оргии я в жизни не видал. На всех улицах плясали под музыку флейтисток из борделей, пока не падали; вино лилось, как вода по весне. Гераклида носили по городу, словно статую бога; даже простых гребцов угощали от дома к дому, пока они не валились замертво. Можно было подумать, что Дионисия утопили со всем флотом, а Ортиджу штурмом взяли. Мне казалось, что в душе люди попросту стыдятся того, как поступили с Дионом, и боятся без него. А теперь они могли снова себя любить, и это им в голову ударило.

После того как два упившихся мужика попытались отобрать у меня Аксиотею, я увел ее в гостиницу. Когда мы удирали о тех, они ревели вслед: кто я такой, чтобы всех таких красивых мальчиков себе зажимать — олигарх, что ли? Не из Дионовых людей?

На улицах всё выглядело достаточно уродливо; но вечером с крыши гостиницы — еще хуже. Теперь, чтобы осветить веселье, они разожгли костры; и в этом свете были видны часовые на осадной стене, с таким бурдюком, что только сатиров играть. Пили — и орали оскорбления гарнизону Ортиджи; а те молча стояли на стенах и смотрели, как судьи в театре.

Внизу в гостинице шум был оглушительный; женщины громче мужчин. Дверь Аксиотее никто так и не починил, потому я уговорил ее пойти со мной. Она уже совсем вымоталась; а мы уже стали давними товарищами; и когда я уложил ее на свою кровать, говоря (так оно и было), что всё равно не засну, — она это восприняла, как будто так и надо. Легла очень прилично, завернувшись в плащ; и, по мере того как пьяные утихомиривались, потихоньку заснула.

Я и сам устал; и размышлял, заметит ли она, если лягу рядом; но тут ночь вспорол ужасающий крик. Я едва сердце не проглотил. И думаю, ни секунды не сомневался, что это такое. Распахнул ставни и высунулся наружу. Под ясным ночным небом видно было, что на осадой стене полно людей; и подходили всё новые, роняя на стену приставные лестницы; сверху летели тела… Судя по звуку, стену захватили при спящей страже.

Быть захваченным в чужом городе во время погрома — это кошмар любого актера на гастролях. Никогда в жизни я в такую переделку не попадал. И вот пожалуйста, здесь я; и даже без хорошей роли или важного состязания. Был бы чуть умнее, еще на закате двинул бы отсюда с Аксиотеей. В самом страшном сне не представлял себя с женщиной на руках в такой ситуации.

А она слышала за день столько шума, что теперь проснулась не сразу; но уже сидела и спрашивала:

— Что это?

— Вылазка из Ортиджи, — говорю. — Боюсь, осадную стену они уже взяли; а дальше сама представь. Дорогая моя, нам придется самим о себе позаботиться. Пойди надень дорожную обувь. Это твой кошель? Привяжи его на себя, а больше ничего не бери. Попробуем выйти по крышам. В таком месте, как здесь, можно и застрять.

Вернулась она быстро. А шум приближался с такой скоростью, что страшно становилось; но совсем не удивительно, после всего что видели вечером. Вдруг из-за стены с ревом взметнулся столб пламени: сиракузцы подожгли бревна. Как всегда, опоздали: враг уже прошел это место, и пламя лишь освещало ему дорогу.

Лестница на крышу оказалась снаружи. Но мы пробежали вниз через гостиницу, где полутрезвые спотыкались о пьяные тела. Полы были скользкими от блевотины; на свежем ночном воздухе вонь, прилипшая к подошвам, мешала дышать… Но вскоре ее заглушил запах гари. На крышах разгорались пожары; от случайной искры или специально подожженные; и в этом свете видны были толпы наемников, рассекавшиеся по улицам. Уже кричали женщины… Аксиотея схватила меня за руку, пальцы ледяные.

— Надо опередить толпу, — сказал я. — Иначе затопчут. По крышам далеко можно пройти, но ты платье подцепи, так много не набегаешь…

Она оказалась так неуклюжа, что пришлось это сделать за нее. И мы стали карабкаться дальше по верху крыш, слушая позади вопли сиракузцев и боевой клич кампанцев. Их офицеры уже не пытались держать их в узде; ясно было, что город им отдали. Аксиотея вела себя прекрасно, без паники. Я вспомнил девичий забег в Олимпии. Когда остановились отдышаться, она спросила:

— Куда мы идем?

До тех пор я и сам не знал; но тут же ответил:

— В театр.

Предстоял еще один подъем на крышу. Мы помогли друг другу взобраться, и увидели, что зарево стало ярче.

— Знаешь, — говорю, — там не хуже, чем где угодно; есть где прятаться. А там я получше думать смогу.

Крыши наши кончились, пришлось спускаться на улицу; и мы тотчас попали в толпу, бежавшую к воротам, но всё еще были впереди основной давки. Где видно было стены над домами, они были полны наемниками из Ортиджи. Мы свернули в боковую улочку; от ворот донесся неистовый вопль; мы правильно сделали, что не стали даже пытаться туда. А театр был уже рядом; прямо перед нами отражал свет огня его высокий позолоченный тирс.

— Пошли, — сказал я. — Доверимся Дионису. Я сделал ему отличный подарок, уж не говоря о том что работал на него всю жизнь. Может и он для меня постараться.

Возле театра был храм Аполлона, теперь до дверей забитый толпой, искавшей спасения. Внутри сверкали под лампами золотые волосы бога. Я поднял руку, призывая на себя благословение его; но слишком там было много драгоценностей и женщин; я боялся, что благочестие кампанцев не устоит. Вообще, богов поверженных врагов люди боятся меньше, чем своих собственных. Я надеялся только на Диониса.

В театре было совсем пусто. Безжизненный амфитеатр работал, словно резонатор, усиливая рев и вопли погрома. За скеной сначала показалось совсем темно, но вскоре мы обнаружили, что света от окон достаточно. Я пошарился в комнате уборщика и нашел кой-какую еду; даже кувшин вина там был. Это мы забрали в костюмерную протагониста. Есть нам не хотелось, но вину обрадовались. Наверно во всем городе мы были единственными, кому его до сих пор не хватило.