Великий раскол - Даниил Мордовцев

Она встала и начала ходить по терему, повторяя и прищелкивая пальцами: «Антики, периики, антиподы, антики, периики…»

Она глянула в окно. Там часовые стрельцы стоят… А пруд такой тихий, по нем лебеди плавают… Увидали ее, свою любимицу царевну, и от радости начали крыльями махать… Царевна вся порозовела от этого лебединого привета… Надо их, лебедушек, покормить… да и учиться надо…

– «Тако единого места антиподы суть антиков того места периики, и перииков антики, – снова уткнулась она в книгу. – Сие от дефиниции довольно ясно есть и не требует доказания…» Ясно! То-то ясно!.. Ах, мамушка, неясно!

– Что ты, моя золотая! Совсем светло…

– Нет, в книге неясно…

– Ну, глазки, поди, притомила, отдохни…

– Нет, глаза не устали, а не пойму!

– Так у учителя спроси, мое золото.

– Ах, какая ты! – досадовала юная царевна.

И вдруг ей вспомнилась курносенькая, с розовыми щеками Оленушка, княжна Долгорукова, что ныне вдова-гетманша Брюховецкая…

– Что-то она поделывает теперь там, в черкасской стороне?

– Кто, золотая?

– Княжна Оленушка, гетманша.

– В полону она, бедная, сказывают; как убили черкасы ее мужа, так Петрушка Дорошонок, сказывают, взял ее к себе в полон.

– Ах, бедная! Что ж батюшка не отымет ее у Дорошенки? Я попрошу батюшку.

– Да вот Федор Соковнин, поди, скоро привезет от нее весточку, а може, и грамотку.

– Да… А вот сестры его, бедные, Морозова да Урусова… Я батюшку про них спрашивала, так говорит, закону-де супротивны стали.

– О-о-охте-хте! Где уж супротивны!.. Все этот Никон…

Царевна как бы опомнилась и снова нагнулась над книгой.

– Ну, мамушка, не мешай мне.

– Что-й-то ты! Кто тебе мешает? Ты мне мешаешь, вон петлю спустила…

– Ну-ну…

Царевна встала и, глядя в потолок, стала спрашивать сама себя так, как ее спрашивал Симеон Полоцкий.

– «Дистанции мест пременяются ли?» – «Пременяются: путевая убо мест дистанция овогда большая, иногда меньшая быть может; но истинная и кратчайшая дистанция географическая пребывает тая-жде, разве егода познаеши, что суперфиция земная прервется или отделится. Места же зде разумеваем пункты земные недвижимые. И тако ежели суперфиция между двоих мест срединоположенная учинится высшая, то будет и дистанция мест учинена большая, а буде низшая, то будет меньшая».

Это она проговорила почти одним духом наизусть, так, что даже вся раскраснелась.

– Ай да умница! Не забыла, – похвалила она себя. – Поцелуй же себя.

И она подбежала к овальному зеркалу, висевшему на стене, и поцеловала свое отражение.

– Ба-ба-ба! – послышался вдруг возглас в дверях терема. – Ай да девка! Сама с собой целуется…

Мамушка вздрогнула и уронила чулок. Царевна отскочила от зеркала. В дверях стоял царь Алексей Михайлович и улыбался своею доброю улыбкою. И ласковые глаза, и розовые щеки – все так и светилось нежностью.

– Ай да девка!

– Батюшка! Государь! – радостно, зардевшись вся, воскликнула царевна и бросилась отцу на шею.

Он ласково крестил и целовал ее голову.

– А! Как растет девка, – нежно говорил он, положив руки на плечи дочери и глядя в ее лучистые глаза. – Уж скоро и до головы не достану, скоро отца перерастет.

– Ах, батюшка, светик мой, миленькой, государь! – ласкалась девочка.

– Да и что дивить! Девке скоро шестнадцать стукнет…

– Пятнадцать, царь-государь, – поправила его мамушка, подходя и целуя царскую руку.

– Здравствуй, мамка!.. Вы всегда убавлять года любите, это женское дело…

– Нету, государь-батюшка.

– А что вы тут делаете?

И царь подошел к столу, на котором лежала развернутая рукописная книга и стоял глобус. Он взял книгу и стал смотреть ее титул, расписанный киноварью и разными цветными заставками.

– «География генеральная, – читал он, – небесный и земноводный круги купно с их свойствы и действы, от Бернардуса Варениуша сложенная…» Так, так, география.

Царевна, прижавшись головкой к плечу отца, тоже заглядывала в книгу. Царь перевернул первый лист.

– Вижу, сам Симеон писал, искусник, худог добрый… Ишь скромник, что говорит в предисловии: «Того ради малым и худым кораблецем смысла моего с прочими на широкий сей океан толкования пуститися дерзнул…» Да, скромник… Это хорошо… «Моя же должность объявити, – продолжал читать царь, – яко проводих сию не на самый словенский высокий диалект против авторова сочинения и хранения правил грамматических, но множает гражданского посредственного употреблял наречия, охраняя сенс и речи самого оригинала иноязычного…» Ишь ты! А что есть «сенс»? – обратился он к дочке и погладил ее волосы.

– «Сенс» сиречь «смысл», – бойко отвечала девочка.

– Так, умница.

Старушка мамушка, стоя в стороне, с умилением глядела на эту нежную сцену.

– Много выучила? – спросил царь, взглянув на девочку.

– До перииков и антиков, батюшка.

– Хорошо, дочушка… А трудно, поди?

– Трудно…

– Ничего… корень учения горек, а плоды его сладки суть…

Он взглянул на глобус, тронул его, повернул на оси…

– А сие разумеешь? – спросил он, тыкая пальцем в глобус.

– Разумею, батюшка.

– Это что такое! Словно ось махонька…

– Сие есть аксис, на чем Земля вертится.

– Ишь ты, аксис… слово, поди, греческое… так-так, словно ось…

– Да она осью и называется, батюшка, – пояснила девочка.

– Точно-точно… Премудро все сие… Токмо не уразумею я, как люди не упадут с Земли, коли она круглая…

– Не падают, батюшка…

– То-то я сам вижу, что не падают… Вот и мы не падаем, стоим, потому кверху падать нельзя… А вот те-ту, что внизу, под нами живут?

– Они, батюшка, называются антиподы.

– Антиподы, ишь ты… А мы кто же?

– А мы антики…

– Вон оно что! Поди ты, мы антиками стали, русские-то… А все премудрость Божия…

Он задумчиво качал головой, рассматривая глобус и повертывая его.

– А где ж Москва тут будет? – спросил он. Царевна повернула глобус, нагнулась к нему…

– Вот Москва, батюшка.

– Вижу, вижу… И на чертеже государства Российского такоже… А Ферапонтов монастырь, примером сказать?

Девочка вопросительно посмотрела на отца.

– Не знаю, батюшка.