Мстислав, сын Мономаха - Олег Игоревич Яковлев

Редька, понуро опустив очи в землю, встали перед ним в горнице. – Отныне мне служить будете! А коли кто недоволен, шею сверну! Мне что! Ты! – указал он на Ходыну. – В доме прислуживать станешь. А тебе, – кивнул он в сторону Редьки, – землю дам у околицы, пахать ролью по весне будешь. Никуда не денетесь, голубчики! Мне что! А бежать измыслите – камень на шею да в озеро. Не впервой! Мне что!

Их вывели из горницы, после чего Редьку швырнули в сани и увезли со двора, а Ходыне велели оставаться на крыльце.

Усатый, взяв в руки длинное копьё, встал у него за спиной.

– Что, так и будешь сторожить, а, Кощей? – с презрительной усмешкой спросил гусляр.

– Тебе какое дело?! – злобно прикрикнул усатый.

– И не надоело?

– Убью, скотина! – заорал Кощей. – А после скажу боярину: бежать, мол, холоп удумал.

– А душу свою погубить не боишься?

– Ха-ха! – засмеялся Кощей. – Да отмолить такой грех проще простого. Встал на колени в церкви, прочитал «Отче наш», покаялся, и иди. Ну, когда ещё злата попу отсыплешь. Вот и всё.

На крыльцо вышел Слуда.

– Слыхал я, гусляром ты назвался. Тако ли? – вопросил он Ходыну.

Ходына угрюмо кивнул.

– Гусляры мне ныне не надобны. Конюшню чистить будешь. Мне что! Кощей, проводи его.

…Ходына очутился в просторных боярских конюшнях. Уже в первый день от зари до зари чистил он загаженные денники – видно, работа эта была у Слуды не в почёте, и чистили конюшни здесь изредка, от случая к случаю. С Редькой свидеться больше не пришлось, и вообще даже поговорить ему было не с кем. Разве что старик-конюх Добрило иной раз рассказывал о жизни села и усадьбы.

– Сынов, друже, у Слуды нету, одна дщерь токмо, Елена. Собою непригожа, рыжая, косоглазая, длинноносая, но Кощей уж не перво лето к ней подбирается. Всё хощет ко Слуде в зятья. К богатству руки тянет. Ведает про все слабости боярские. Слуда до баб охоч вельми, особо как овдовел. Вот и возит Кощей ему девок пригожих из сёл разных – то купеческих жёнок непристойных, то из Ростова блудниц всяких. Вот на Рождество снова, верно, гулянка будет…

Единожды Ходыне довелось, под неусыпным взором Кощея, ездить в лес за дровами, и близ опушки заметил он издали Редьку, который копошился возле утлой покосившейся избёнки.

«Вот, значит, куда загнал его Слуда». – Ходына, прикусив губу, призадумался…

…На Рождество съехались на боярский двор богато раскрашенные по бокам возки с жёнками, уже изрядно подвыпившими. Зазвенели гусли, заиграли трубы, скоморошьи дудки, и началось в боярских хоромах веселье.

Ходына, сидя у врат конюшни, с презрением прислушивался к звону гуслей.

«Ну кто играет так?! Кто песни такие поёт?! Токмо вкусил кто мёду сверх меры да кое-как перстами перебирает!»

На землю спустилась ночь, высыпали на небо звёзды, выплыла из-за облака полная луна. Поднялся слабый ветерок, относивший вдаль дым из труб теремов и изб. Ходына взирал на всё это с каким-то затаённым волнением, словно предчувствуя, что сейчас наступит нечто необычное.

Дверь терема вдруг со скрипом отворилась, и гусляр услышал скрипучий смех Слуды.

– Ну, девка, чего робеешь? Ступай, ступай. В возок сядем, прокатимся. Мне что! У меня всё есть! Эй, конюх! Выводи тройку!

Никого из конюхов рядом не оказалось, и Ходына тотчас подскочил к боярину и с колотящимся в груди сердцем промолвил:

– Се мы мигом, боярин. Сей же часец!

Он вывел из конюшни трёх самых быстрых коней, не спеша, деловито запряг их в возок (слава Богу, научился сему за время холопства!), крикнул: «Садись, боярин!» – и вскочил на козлы.

Краем глаза он заметил, что бывшая со Слудой девушка пытается вырваться, но боярин силой запихнул её в возок, сел сам и гаркнул что было мочи:

– Гони! Эх! Мне что!

Кони резко рванули с места, вылетели за ворота и галопом ринулись вниз с горы. Свернув с дороги, они миновали перелесок и круто остановились на опушке у маленькой избёнки.

– Я мигом. – Ходына спрыгнул с козел и заколотил в дверь.

– Редька! Отворяй скорее! Дьявол тебя возьми!

Редька, спросонья, в одной рубахе, выглянул в оконце, узнал по голосу Ходыну и впопыхах, на ходу надевая кожух, бросился к возку.

– Эй, где ты там! – рявкнул высунувшийся из возка Слуда.

Спьяну он не узнал ни Редьку, ни Ходыну и только кричал:

– Почто не едем?!

– Щас, боярин! Потерпи!

Ходына усадил Редьку рядом с собой (места еле хватило для двоих) и стегнул коней плетью. Снова понеслись они галопом, выехали на дорогу, промчались мимо боярских знамён, через лес, поле, речку Трубеж.

– Ох, лепо! – орал пьяный боярин. – Конюх! Поддай ещё! Награжу, ох награжу тебя! Девку вот сию, Чернавку, за тебя отдам! Мне что!

На рассвете они скакали уже через чащу.

– Вроде знаю сии места, – говорил Ходына, глядя окрест. – Вон, видишь, друже, дорога тамо мелькает. Прямо на Суздаль.

– Куда завёз?! – В дверь возка яростно заколотил Слуда. – Убью, вражина! А ну, заворачивай! Запорю! Мне что!

– С боярином как будем? – спросил Редька. – Я вот захватил с собой. – Он сжимал в руках толстое полено. – Думал, пригодится.

– Ну так и тресни его, чтоб дух вон! – зло процедил Ходына. – Да в Суздаль поскачем. Тамо никто не тронет, знают меня.

Возок остановился. Редька спрыгнул с козел и отворил дверь.

– Боярин, кони понесли невесть куда.

– Кони?! Я вот тебе покажу коней! – Багровый от гнева Слуда высунулся из возка, и в тот же миг Редька что было силы саданул его поленом по голове.

– Вот тебе! Будешь знать, как людей кабалить!

Выпучив глаза, Слуда грузно, как мешок, рухнул в снег.

– Ну, чё с им деять?! Ходына, нож ведь у тебя есть.

– Не будем грех на душу брать. Пущай валяется тут. Подберёт кто – что ж, его счастье. Нет – замёрзнет, помрёт.

– Тамо, слышь, друже, в возке-то ещё кто-то.

Ходына распахнул настежь дверь.

В угол возка забилась дрожащая от страха молодая девица в потёртой шубейке, без головного убора, растрёпанная. Очи её боязливо бегали по лицу гусляра.

– Кто ты? А ну, ступай на свет божий!

Девушка покорно сошла наземь. Увидев лежащего без памяти Слуду, она испуганно вскрикнула.

– Не пугайся, красна дева, – сказал Редька. – Скажи-ка нам лучше, кто такова ты, откудова будешь.

Ходына пристально смотрел на девушку. Тёмно-русые волосы, глаза светло-серые, с раскосинкой, круглое румяное лицо, курносый нос – явно она была мерянкой[185], каких много жило в окрестных сёлах.

– Чернавка я, с Которосли-реци[186]. Восхотел боярин взять меня, блуд творить, грех. – Она всхлипнула и