Когда была война - Александра Арно

В здании, где у немцев была комендатура, теперь располагалась комендатура советская. Приехали ещё какие-то люди в форме, ещё солдаты, и с двух краёв Александровки установили пушки с длинными металлическими шеями. Они, накрытые маскировочными сетками, тянули их к небу, будто высматривая врага немигающими круглыми глазами. Солдатскую казарму устроили в клубе, там же организовали и медпункт.

– Оставили нам солдатиков на случай, если немцы обратно попрут, – говорили в деревне. – Нас теперь защищают.

Но немцы обратно не пёрли. Только лишь однажды два их самолёта вдруг вынырнули из облаков над деревней и принялись хищными птицами кружить над крышами домов. Караульный, едва только завидев их, принялся остервенело бить металлическим прутом по висящему на столбе пустому ведру. Дверь казармы распахнулась, и оттуда один за другим побежали бойцы, на ходу напяливая каски и затягивая ремни. Двое тащили большой деревянный ящик.

– Орудие к бою! – громко скомандовал высокий худощавый паренёк, и сетку с пушки откинули в сторону, заняли позиции и принялись крутить какие-то ручки на круглых металлических рулях.

Пушка развернулась дулом в сторону самолёта. Паренёк схватил бинокль.

– Азимут двести шестьдесят! Дальность четыре тысячи!

– Есть четыре тысячи!

И снова дуло пришло в движение.

– Высота три пятьсот!

– Заряжай!

Немец развернулся, спикировал вниз и понёсся прямо на них. Бах-бабах-бах-бах! – загремели выстрелы, зарешетили пули по покрытой пылью земле.

– Стреляй! – проорал паренёк.

Пушка закашляла огнём, содрогнулась всем своим металлическим телом. В воздухе надулись облачка чёрного дыма. Самолёт вильнул от них в сторону, припал на одно крыло и стал, натужно гудя, набирать высоту.

– Дальность две! Высота две с половиной! Давай!

Дуло снова выплюнуло снаряд, и на этот раз он угодил прямо в самолётное брюхо. Из-под крыльев с чёрными крестами вырвался дым и потянулся по небу длинной полосой. Попали, – поняла Катя. Второй самолёт уже уносился вдаль, только гул мотора ещё висел над деревней.

Больше немцы в Александровке не появлялись.

На следующий день после налёта Катю вызвали в комендатуру. Угрюмый мужчина в синей фуражке, представившийся капитаном Михеевым, долго задавал её какие-то нелепые вопросы и смотрел прямо в глаза жёстким взглядом. Катя ёжилась, путалась в словах, но всё же отвечала, хотя и не особенно понимала, что ему от неё нужно. Это выяснилось только часа через два после начала допроса.

– Информация есть, что вы врагу пособничали, – внезапно сказал он, прикуривая очередную, пятую уже папиросу. – Помогали.

– Это как это я пособничала? – опешила Катя. – Ничего я им не пособничала. С чего вы взяли?

Капитан глубоко затянулся и выдохнул дым через нос, потом бросил перед ней на стол картонную папку.

– Пол мыли. Бдительные граждане донесли.

Катя запахнула на груди шаль. Её пробрала ледяная оторопь, сердце захолонуло.

– А разве мыть пол – это пособничество?

– Ещё какое.

Она натянуто рассмеялась.

– Глупости.

– Я так не считаю. В немецкую комендатуру вы ходили? Ходили. Прямой контакт с врагом имели? Имели. Значит, и информацию им могли носить. Так?

– Нет, – не согласилась Катя. – Никакую информацию я им не носила. Откуда я могла её носить?

Капитан пожал плечами.

– От партизан.

– Я их даже не видела никогда, партизан.

В помещении повисла напряжённая тишина. Капитан не сводил с Кати цепкого взгляда, снова и снова затягиваясь папиросой. В воздухе тонким слоем повис разбавленный солнцем сероватый дымок.

– Не видели, говорите? А зачем тогда к немцам ходили?

– Ну… Я это… как зачем… Полы мыть я ходила…

– А цель? – Он, не глядя, затушил окурок в жестяной пепельнице. – С какой целью вы это делали?

– Так… – окончательно растерялась Катя. – Для чего ж пол моют? Чтоб чисто было…

Капитан вдруг взорвался. Он резко ударил ладонью по столешнице, так, что Катя вздрогнула, и нервно, с гневом проорал:

– Встать!

Она вскочила и испуганно заморгала. Капитан тоже поднялся со своего стула, неспешно одёрнул гимнастёрку и, обойдя стол, шагнул к ней. Два серо-карих глаза хлёстко смотрели из-под низко нависших густых бровей, тонкие губы сжались в прямую линию, ноздри раздулись.

– Отвечать коротко и прямо. С какой целью ходила к немцам?

– Так я ж говорю…

– Ты в дурочку мне здесь не играй, поняла? Цель назови! С какой целью к немцу шастала?

Катя съёжилась ещё сильнее, втянула голову в плечи. Слёзы нестерпимо жгли веки. Она совсем ничего не понимала – что он хочет от неё, почему кричит? Разве она сделала что-то плохое?

– Жрать нечего было. Еду они давали за работу.

– Значит, ты за жратву родину продала?

– Что? – выпучила глаза Катя. – Ничего я не продавала! Как можно мытьём полов родину продать?

Капитан криво усмехнулся.

– Ишь ты, какая борзая выискалась. Признавайся, передавала немцам информацию?

– Нет.

– Ну хорошо. – Он вернулся за стол и снова сел не стул. – Хорошо. Тогда по-другому говорить будем. Ты сейчас под арест пойдёшь, посидишь двое суток в камере. Подумаешь. А потом посмотрим.

– Какой ещё арест? – похолодела Катя. – Нельзя мне… дочка у меня маленькая…

– Про дочку раньше думать надо было, когда родину продавала, – грубо отрезал капитан и крикнул: – Рачков!

Дверь распахнулась.

– Тут, товарищ капитан!

– Под арест, – кивнул тот на Катю.

Её бросила в пот, внутри что-то оборвалось. Она не понимала сути обвинения, но догадаться, что всё происходящее очень серьёзно, было не трудно. Горло сдавило ледяным спазмом.

– Нет! – хрипло запротестовала она. – Нельзя под арест! Дочь у меня! Нельзя!

На запястьях сухо щёлкнули наручники, и Катя затряслась, как высохший лист на ветру.

– Да погоди ты, Софроныч, арестовывать, – раздался из коридора голос.

В дверь шагнул Виктор. Катя не сразу узнала его – он стал будто выше, раздался в плечах, приобрёл безупречную выправку. На голове его красовалась такая же синяя фуражка. Мельком глянув на Катю, он двинулся к столу.

– Тебе лишь бы арестовать.

– А-а-а-а, Ставинский! – расплылся в улыбке капитан. – А мы тебя завтра ждали!

Они обменялись крепким дружеским рукопожатием. Катя обалдело глядела на широкую спину Виктора, не веря своим глазам. Она считала его давным-давно погибшим – ещё тогда, когда немцы устроили облаву на партизан. У него ведь не было шансов выжить.

– Я всегда прихожу тогда, когда меня меньше всего ждут, – усмехнулся Виктор и оглянулся на Катю. – За что её?

Капитан раскрыл лежащую на столе папку и стукнул по бумагам костяшками пальцев.

– Да вот, предательство родины.

Виктор неторопливо вынул из кармана портсигар, придвинул к столу колченогую табуретку и, сунув в рот папиросу, сел.

– Рачков, свободны. – Он прикурил он поднесённого капитаном огонька зажигалки и, пустив дымок, пробежался глазами по строчкам. –