Правда сталинских репрессий - Вадим Кожинов

А истинная суть дела заключается в том, что после 1937 года решительно изменилось само общее положение вещей в стране, и поднимавшиеся наверх "деревенские хамы" соответствовали этому новому положению.

Но об этом речь пойдет ниже; сначала подведем итоги «обсуждения» мемуаров Разгона и других. Как мы видели, и Разгон, и Хенкин, и Хрущев пытались внушить, что самые «страшные» фигуры, которые-де и повинны в жестоком массовом терроре, — это разгоновский Корабельников, хенкинские "деревенские хамы", хрущевские "люди прямо от станка". Совсем иное дело — «обаятельный» Бокий, "вовсе не злой" Миша Маклярский (у Хенкина), "замечательный, честный" Агранов (у Хрущева) и т. д.

При этом Разгон «откровеннее» других (почему я и уделил столь большое внимание его сочинению). Он — правда, только во втором издании своей книги — признал, что Бокий "обмазан невинной кровью с головы до ног" и "невозможно подсчитать количество невинных жертв на его совести", и тем не менее в качестве главного, самого страшного «злодея» преподносится в разгоновской книге Корабельников, который лишь «технически» исполнял приказы начальников типа Бокия…

И все же, подводя итоги, необходимо сказать о другой — и очень важной — стороне проблемы. Конечно же, охарактеризованные выше попытки возложить ответственность и вину за «1937-й» на так называемых деревенских хамов несостоятельны чисто фактически и безнравственно-лживы. Однако те из моих читателей, которые попросту переложат ответственность и вину на «друзей» Хенкина и Разгона, по сути дела, поставят себя в один ряд с этими авторами.

Ибо, во-первых, верхушка НКВД не могла бы делать то, что она делала, если бы её распоряжения не осуществлялись десятками и даже сотнями тысяч рядовых исполнителей (Не так давно было выяснено, что к 1937 году в системе НКВД в целом, включая, правда, и пограничную службу, числились 270.730, а к 1939-му — 365.839 человек (см.: Жеромская В.Б., Киселев И.Н., Поляков Ю.А. Полвека под грифом «Секретно». М., 1996, с. 121, 115)), — в том числе упоминавшимися Корабельниковым и Гарбузовым (он "не смог ударить" подследственного, однако ведь необоснованные обвинения все же сформулировал…). Кто-нибудь скажет, что Корабельниковы и Гарбузовы только подчинялись приказам, которые отдавали другие; но в ответ можно не без основания возразить, что верхи НКВД также подчинялись Сталину и, скажем, Секретариату ЦК, в составе коего в 1937 году, помимо Сталина и Кагановича, были Андреев, Ежов и Жданов.

Во-вторых, тогдашняя верхушка НКВД сама погибала в разгуле террора, и притом уничтожали друг друга «свои», предельно близкие люди. Как бы ни относиться к этой верхушке, нельзя — если быть объективным — не признать, что перед нами остродраматическая, даже трагическая ситуация…

Еще раз подчеркну, что негоже уподобляться тому же Разгону, который изобразил в виде главного — и, в сущности, единственного «настоящего» — злодея Корабельникова с его "пшеничными волосами".

Не буду отрицать, что и высказанное выше мною имеет односторонний характер, — но это обусловлено явным преобладанием интерпретаций 1937 года в «разгоновском» духе. Подобное толкование едва ли не первым преподнес еще непосредственно в 1937 году Троцкий в хлесткой статейке "Термидор и антисемитизм", а в последнее время оно господствует не только в печати, но и в электронных СМИ.

В изданной в 1997 году книге Александр Кац упоминает "группу евреев — начальников ГУЛАГа, жестоких и энергичных… Б. Бермана, С. Фирина, Н. Френкеля, Л. Когана, Я. Рапопорта, С. Жука" (это, кстати, все без исключения высшие начальники ГУЛАГа накануне 1937 года) — и заявляет, что всегда, мол, "еврейский народ будет стыдиться имен своих преступных сынов". Уместно выразить искреннее уважение Александру Кацу за такой — редкостный! — подход к делу, но к его заявлению едва ли присоединятся многие его соплеменники. Незадолго до появления его книги, в 1995 году, в Москве был издан объемистый трактат Л.Л. Мининберга "Советские евреи в науке и промышленности СССР в период Второй мировой войны (1941–1945 гг.)", где весьма высоко оценены те самые «преступные» генерал-лейтенант Н. Френкель, и генерал-майор Я. Рапопорт (остальные четверо из перечисленных Кацем не дожили до 1941 года), а также генерал-лейтенант С. Мильштейн, полковник Б. Вайнштейн (правда, о последнем несколько критически сказано: "Вопреки многовековому мировому опыту, полковник госбезопасности Б.С. Вайнштейн сохранил и на склоне жизни, в 86 лет, судя по одной из его публикаций, уверенность в высокой производительности принудительного труда" — с. 215) и др. Словом, еще многие существенные вопросы остаются не решенными до конца…

Но в заключение этого раздела моего сочинения стоит сопоставить судьбы двух людей, о которых говорилось подробно: вскоре после того, как Осип Мандельштам был арестован "органами безопасности", Лев Разгон подал заявление о приеме на «работу» в эти самые «органы». Тут есть о чем задуматься…

* * *

Теперь нам следует вернуться в самое начало этой главы — к поставленной там проблеме «контрреволюции», совершавшейся в стране с середины 1930-х годов. Как уже сказано, она осуществлялась по-революционному и именно потому была столь беспощадной и варварской; когда два десятилетия спустя, во второй половине 1950-х — начале 1960-х годов, происходила самая широкая замена наличных «кадров», она, за очень немногими исключениями, уже не выражалась в репрессиях (тем более это относится к недавней "перестройке").

Впоследствии тогдашний «вождь», Хрущев, безосновательно объявил эту «гуманность» своей личной заслугой; в действительности речь должна идти о «заслуге» самого времени: через сорок лет после революционного взрыва уже иссяк тот запал, который так чудовищно проявил себя в 1937-м…

Напомню цитированные выше верные слова Д. Самойлова о том, что "после расправы с дворянством, буржуазией, интеллигенцией, после кровавой революции сверху, произошедшей в 1930–1932 годах в русской деревне, террор начисто скосил правящий слой 20-30-х годов"; то есть дело шло об единой линии террора, длившейся, пока революционный запал сохранял свою мощь и агрессивность…

Во множестве сочинений этот революционный запал пытаются, по сути дела, целиком и полностью «сосредоточить» в личности одного человека — что являет собой не что иное, как культ Сталина «наизнанку» (раньше был один всесильный герой, теперь-один не менее всесильный антигерой)…

В свое время Тютчев обратился в стихах к Наполеону, превратившему революционную Францию в Империю:

Сын Революции, ты с матерью ужасной

Отважно в бой вступил… — тогда же заметив в политической — но все же и поэтической, — прозе, что Наполеон — это "кентавр, который одною половиною тела — Революция". И, вступив в бой с Революцией, вместе с тем

Ты всю её, как яд, носил в самом себе…

Сталин, борясь во второй половине 1930-х годов, по существу, именно с Революцией, конечно же, как и Наполеон, нес её в самом себе. Но необходимо осознать, что роль личности в истории с течением времени явно убывает. Так, Наполеон и Александр I лично определяли ход событий в значительно меньшей степени, чем, скажем, Чингисхан и Александр Невский, а Сталин и Гитлер — еще менее существенно, чем первые из названных, — пусть многие и думают о недавних «вождях» иначе. Один из проницательнейших германских мыслителей (хотя по происхождению — итальянец) нашего столетия, Романо Гвардини, писал в 1950 году: "…главная особенность нынешнего вождя состоит… в том, что он не является творческой личностью в старом смысле слова… он лишь дополняет безликое множество других, имея иную функцию, но ту же сущность, что и они…".