Нурсолтан - Ольга Ефимовна Иванова

– Из верного источника, мурза, известно, что могущественный бей страдает от мужской немощи. Все эти красавицы были ему в тягость. Старшие жёны бея Эминека очень ревнивы, и он предпочитает не разжигать костра в собственном доме, – евнух хихикнул и добавил: – Согласитесь, в положении уважаемого бея лучше мирно дремать под одеялом со старухой-женой, чем с молодой горячей одалиской, которая будет ждать от него то, чего бей дать не может.

Мурза кашлянул в кулак, строго взглянул на хранителя гарема:

– Не кажется ли вам, ак-меджи-бей, что распространять такие слухи про уважаемого бея непозволительно? Всем известно, как отважен Эминек-Ширин на поле боя, как мудр в схватках с противником. А почтенный возраст не щадит никого, вместе со старческими болезнями приходят и другие немощи. Иные этой слабостью страдают с юных лет.

При последних словах мурзы ак-меджи-бей скривился обиженно, принял прозрачный намёк на свой счёт, но не стал отвечать, поклонился почтительно и удалился прочь. Уже за дверями вздохнул с облегчением, ведь он исполнял повеление хана Менгли, который попросил успокоить мурзу Хусаина. Менгли-Гирей слишком хорошо знал щепетильность своего друга, но видел он и его сумасшедшую влюблённость, а потому постарался, чтобы Хусаин не допустил глупости, о которой жалел бы потом всю жизнь. Видя счастливое лицо мурзы все последующие дни, Менгли-Гирей с грустью думал, что по-доброму завидует другу, завидует его возможности быть рядом с любимой женщиной. Как мечтал он когда-нибудь стать таким же счастливым и обнять, наконец, свою любовь.

Глава 7

Хан Ибрагим был смертельно болен. Об этом знал не только ханский лекарь, но и вся притихшая в ожидании несчастья прислуга, придворные хана, скорбно шепчущиеся по углам, его жёны и наложницы. Никто не знал, как скоро это произойдёт. Ибрагим всё ещё цеплялся за жизнь с упорством человека, который привык к постоянной борьбе. Дни тяжёлого кризиса сменялись часами неожиданного всплеска сил и деятельности. Повелитель вызывал к себе огланов, раздавал приказания. Покорные его воле любимцы-башибузуки мчались по городу, хватали тех, на кого указала ханская рука. Зиндан наполнялся узниками, и несчастные порой не понимали в чём их вина.

В один из дней повелитель потребовал к себе ханум Нурсолтан. Он не видел младшей жены более полугода, всё это время она прожила в загородном имении. Предчувствуя свою кончину, хан Ибрагим пожелал увидеть Нурсолтан, и его гонцы помчались исполнять поручение господина. Младшая госпожа прибыла в ханский дворец, несмотря на последний месяц беременности и разбитые осенние дороги. Табиб, который встретил Нурсолтан у дверей ханских покоев, лишь покачал головой:

– Вы очень рисковали, ханум, на таком сроке младенцы не любят лишнего беспокойства.

– Но я должна проститься со своим мужем. Грех не исполнить волю умирающего, – тихо отвечала Нурсолтан.

Табиб больше не промолвил ни слова, отступил от дверей и склонился в низком поклоне. Прислужники распахнули резные створки, и Нурсолтан вошла в покои больного. Повелитель приоткрыл глаза, она заметила, с каким напряжением следили чёрные зрачки за её приближением. Казалось, даже это простое действо давалось Ибрагиму с трудом.

– Ты скоро освободишься от бремени? – неожиданно сильным голосом спросил он.

Нурсолтан вздрогнула, она не ожидала от умирающего мужа столь властных ноток в голосе и поспешила ответить, боясь вызвать вспышку гнева хана:

– Да, мой господин, кендек-эби считает, что осталось не более пятнадцати дней.

– Я хочу, чтобы на этот раз у тебя была дочь, Нурсолтан.

Хан приподнялся на высоких подушках и похлопал рукой по постели:

– Присядь сюда, моя ханум.

Она опустилась на самый край и вздрогнула, когда горячая ладонь мужчины обхватила её запястье.

– Мне надоело получать от моих жён мальчишек, придёт время, и они передерутся между собой из-за власти. А дочерей мне рожали только наложницы, разве можно их назвать настоящими дочерьми? А от тебя, Нурсолтан, я хотел бы иметь дочь, такую же красивую, как ты, но у неё будет моя душа. Моя душа, ты слышишь, Нурсолтан? – Его лихорадочный шёпот и безумный блеск глаз пугал женщину, но она всё же покорно кивнула головой, не делая попытки вырваться или возразить:

– Да, повелитель.

– Я не хочу, чтобы моя дочь была такой же лживой, как ты, чтобы она всю жизнь провела в мечтах о другом мужчине! Ведь ты так прожила все эти годы, Нурсолтан, отвечай? – Он жёстко усмехнулся, облизал пересохшие, растрескавшиеся губы. – Нет, отвечать не надо. Мне не нужна ещё одна ложь. Я и так знаю правду. А ты, Нурсолтан, знаешь ли правду обо мне? Знаешь ли ты, как я любил тебя, как был согласен с каждым твоим словом, только бы ты не рвалась прочь из моих объятий? Я сделал всё, чтобы ты стала моей. Всё! И вот я умираю, а ты остаёшься. Не верю, что будешь убиваться на моей могиле, и на всю жизнь покроешь себя вдовьим покрывалом. Поведай мне, Нурсолтан, расскажи, на кого обратится твой прекрасный взор, когда я умру, что за мужчина получит тебя в награду…

Хан вдруг замолчал тяжело дыша. Молчала и Нурсолтан, она пыталась унять невольную дрожь во всём теле. Глаза царственных супругов встретились, и одна общая мысль, одно имя, бывшее столько лет запретным, как молния пронеслось между ними. Только её уста едва шевельнулись, произнося это имя, а губы Ибрагима прошипели вслух:

– Менгли. Вот о ком ты думаешь, вот он, следующий претендент на твою руку.

Хан устало прикрыл глаза. Казалось, всплеск гнева отнял остатки его сил. Ибрагим хрипло дышал, не отпуская руки жены, и Нурсолтан замерла, боялась пошевелиться.

– Если это угодно Всевышнему, пусть так и будет, – вдруг промолвил Ибрагим. – В Казани ты будешь в опасности, и наших детей караулит тень Джабраила. Фатима не упустит случая, чтобы умертвить вас всех.

Ему было тяжело говорить, но он мучительно тянул слова, спешил высказать всё, что таил в своей душе, всё, о чём передумал за долгие дни своей болезни:

– Люби моих детей, Нурсолтан, береги их… Мухаммад-Эмин – умный мальчик, не делай его игрушкой в руках властной женщины. Пусть он становится мужчиной вдали от тебя.

Ибрагим потянул ворот промокшего кулмэка. Нурсолтан придвинулась ближе, желая помочь ему:

– Повелитель, дозвольте, я поменяю ваши одежды.

Он усмехнулся, и усмешка показалась жуткой гримасой на жёлтом, одутловатом лице:

– Я ещё жив, и здесь я господин. Повелю, и десятки прислужников кинутся менять мои одежды. Другие будут заботливо подтыкать моё покрывало, третьи – шептать на уши успокоительные слова, сладостные для слуха глупца. Но я знаю, что час мой близок.