Екатерина Дашкова - Александр Воронцов-Дашков

Дашкова принялась за работу немедленно, собирая бумаги, документы и письма. По утрам она трудилась в кабинете, а по вечерам в красном углу гостиной в любимом кресле за маленьким шахматным столиком. Она помещалась там после ужина, одетая в фиолетовое шелковое платье и вечный белый ночной колпак, простой и неуместный в этом святилище имперского блеска. Маленькая черная собачка Фиделька спала на большой подушке у ее ног, а Анна Исленьева занималась своим вязаньем, в то время как Дашкова, которой было тогда 62 года, сочиняла «Записки». Она прочитала десятки писем от Екатерины, Вольтера, Дидро, Гаррика, аббата Рейналя и многих других и тщательно просмотрела заполненные прошедшей жизнью записные книжки, кучи документов и связки старых бумаг, увязанные в большие пачки.

Работа шла быстро, и Марта очевидно ошиблась, когда написала, что они начали работать осенью 1804 года^[734]. На самом деле, еще 10 февраля того года Марта отметила в дневнике: «Княгиня начала записывать историю своей жизни. Она говорит, что к этому ее побудила лишь дружба ко мне, и добавила, что саму рукопись и право публикации она передаст мне. Вероятно, это будет чрезвычайно интересный труд»^[735]. Следовательно, Дашкова написала первоначальный вариант приблизительно за двадцать один месяц, поскольку на последней странице «Записок» отмечена дата завершения: 27 октября 1805 года. Марта подтвердила это время, когда заметила: «Таким образом, записки были окончены к концу другого года»^[736]. Пока Дашкова писала, Марта копировала рукопись и даже предприняла ее перевод. 29 марта 1804 года она «начала переводить на английский „Записки“ моей дорогой княгини, она пишет их по-французски»; однако, по ее собственному признанию, французский язык Марты был слабым^[737]. Поэтому задача перевода легла главным образом на Кэтрин. 29 апреля 1806 года Марта отметила: «Каждый день я пишу, точнее, переписываю, историю княгини, Кити переводит, и это занимает наши утренние часы». А 9 ноября 1806 года она добавила: «Вчера я начала переписывать Киттин перевод „Записок“ княгини после того, как сделала их копию по-французски и переписала все письма императрицы Екатерины к княгине Дашковой»^[738]. Значит, вполне можно предположить, что в дополнение к двум экземплярам «Записок», над которыми сестры работали так усердно, Кэтрин Вильмот еще в России сделала первый вариант английского перевода^[739].

Когда молодые женщины работали с Дашковой, они с удивлением обнаружили, что рукопись принимает характер скорее полемический, чем повествовательный. Дашкова хотела представить свой вариант истории потомкам. Ее решение сформулировать и выдвинуть оправдание своего прошлого было твердым и выражало стремление быть «правильно» включенной в историю: «В своих записках я не хочу ничего скрывать и потому не стану таить те небольшие размолвки, которые случались между нами, но я никогда не впадала в немилость, как это утверждают некоторые писатели, и если императрица не делала для меня больше, так это оттого, что знала: корысть не владела моей душой» (68/79–80).

Следует еще раз подчеркнуть, что защита княгиней Екатерины, несмотря на «небольшие размолвки» и заявление, что императрица сделала для нее очень много, может быть объяснена пониманием Дашковой того, что она не смогла бы достичь такого положения во власти и такого влияния в любой другой период российской истории.

Столь же удивительным для сестер Вильмот было изображение Дашковой ее личной жизни и то, что она решила сделать акцент на более традиционной ее роли любящей матери, направлявшей и обучавшей своих детей. «Сама я, — писала Дашкова, — испытывала всевозможные лишения, но они были мне безразличны, ибо меня полностью захватили материнская любовь и родительские обязанности» (112/115). Стоит заметить, что она сконцентрировала внимание исключительно на образовании сына, избегая любого упоминания дочери, а если она вообще вспоминала об Анастасии в этом контексте, то только как о случайной, побочной участнице процесса обучения брата. Умолчания Дашковой и нежелание обсуждать образование дочери в «Записках» были, по крайней мере частично, следствием напряженных и в конечном счете трагических отношений матери и дочери. Однако ко времени написания «Записок» сын княгини также разочаровал и прогневал ее.

Кажется, Кэтрин Вильмот спросила Дашкову о том, почему та ничего не пишет о воспитании дочери. Дашкова оправдывалась в письме к Кэтрин, написанном через месяц после завершения «Записок» и позже опубликованном в журнале «Друг просвещения»^[740]. Интересно, что в этом письме произошла важная инверсия по сравнению с тем, что княгиня обсуждала в «Записках»: она коснулась образования дочери и проигнорировала образование сына. Дашкова подробно изложила идеи Локка о телесном воспитании, не упоминая о Руссо, хотя физическая подготовка была центральной в теориях образования обоих мыслителей. Однако, объясняла она, самые всеохватные подходы к образованию не принимают как следует во внимание внутренние и внешние факторы, определяющие развитие личности. В качестве подходящего примера в «Записках» она акцентирует противоположность характера Анны Воронцовой и своего собственного, хотя их образование было в основном одинаковым: «Обращаю на это внимание тех, кто мнит себя знатоком в вопросах воспитания и создает теории согласно своим взглядам на этот предмет, столь важный, столь решающий для благополучия человечества и вместе с тем столь плохо познанный, ибо со всеми своими многочисленными разветвлениями и во всей совокупности он не может быть объят умом одного человека» (13/37). Для Дашковой краеугольным камнем образования была индивидуализация, которая позволяла учитывать разнообразие среды, личностей, индивидуальных нужд и различие полов. Как она лаконично выразилась, воспитатель всегда должен иметь в виду время (когда), место (где) и меру (сколько). Печальная ирония заключалась в том, что она лишила свою дочь как раз такого индивидуального внимания.

В том же сочинении Дашкова писала: «В 16 лет я была матерью… Дочь моя не могла пролепетать еще единого слова, а я уже помышляла дать ей воспитание совершенное. Я была удостоверена, что на четырех языках, довольно мною знаемых, читая все то, что о воспитании было писано, возмогу я извлечь лучшее, подобно пчеле, и из частей сих составить целое, которое будет чудесно». В разделе статьи, пропущенном в принадлежавшей Кэтрин Вильмот копии оригинального письма, Дашкова с грустью признает, что непредвиденные обстоятельства могут уничтожить результаты даже самого лучшего воспитания^[741]. Это как раз то состояние разочарования в своих прежних принципах, которое сформировало отношение Дашковой к образованию дочери в «Записках». Вопреки ее настоящей материнской преданности и самопожертвованию существовали непредвиденные обстоятельства, связанные в сознании Дашковой с понятиями физического воспитания, и из-за телесного недостатка Анастасии — последствия рахита — Дашкова не дала ей образования, сравнимого с ее собственным. В «Записках» она закрыла глаза на способности Анастасии, которые потенциально могли привести к серьезной карьере и интеллектуальной независимости дочери.