Марта с черепами - Дарья Варденбург

Дарья Варденбург

Марта с черепами

© Варденбург Д., текст, 2020

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательский дом «Самокат», 2020

0

Пока я вела Дениса домой, его стошнило дважды. После второго раза он сделал пару шагов и сел на бордюр у помойки, под ольхой. В ветвях ольхи розовела пластмассовая кукольная рука – кто-то ее туда пристроил, запихнул в самую развилку, чтобы не упала.

– Давай, – говорю, – я тебя понесу. Садись на закорки.

Денис глянул на меня снизу вверх таким взглядом, будто его сейчас третий раз стошнит. Помолчали. Потом он говорит:

– Я ничего не помню.

– Ничего? – спрашиваю.

А он:

– Что я тут делаю?

Я взяла паузу – это надо было обдумать. С какого момента следует начать объяснять ему последовательность событий?

– Рыжий рубанул тебя фрамугой, ты упал, ударился затылком и потерял сознание на одну минуту.

Денис потер виски, лоб, потрогал затылок, а потом стал тереть глаза, нос и все лицо.

– Фрамугой? – пробормотал он невнятно из-под ладоней.

– Он ее из помойки вытащил, – пояснила я.

Денис отнял ладони от лица и покосился на помойку за своим правым плечом.

– Из другой помойки, – сказала я.

– Не помню, – сказал Денис. – Что вообще было-то?

Я уже открыла рот, чтобы начать описывать сегодняшний день с самого утра, но поняла, что это не имеет смысла, если Денис забыл не только день сегодняшний, но и вчерашний, и позавчерашний, и поза-поза…

– А что ты вообще помнишь? – спрашиваю.

Он взглянул на меня как больной енот из контактного зоопарка, потом повесил голову и опустил руки на свои рваные кеды. Мне захотелось погладить его стриженый затылок и тонкую шею, я уже дернула рукой, но тут меня осенило, что все это опять-таки не будет иметь смысла, если он…

– Денис, – говорю я, покрываясь мурашками, и голос какой-то не мой. – Денис, а ты помнишь, кто я такая?

1

Все началось два месяца назад, в конце марта.

Мы стояли друг перед другом, его правая рука лежала у меня на спине, и я чувствовала температуру этой руки через рубашку. Левой рукой он взял мою правую, и наши соединенные ладони ощутимо потели.

– Ты зачем это сделала? – прошипел он, глядя мне куда-то в шею.

Если бы я сделала полшага к нему, мои губы пришлись бы ему в лоб. Это значит, что он ниже меня на полголовы, а не на целую голову, как мне показалось сначала.

– Рука вспотела, – сказала я, высвобождая ладонь.

Я вытерла ладонь о рубашку, а он завел руку назад и незаметно, как ему казалось, потер ладонью о джинсы.

– Надо тальк взять, – сказала я. – Знаешь, как у скалолазов. Мешочек на пояс повесить.

Денис помычал. Я подняла руку, он поднял свою, и мы снова соединили ладони. Он слегка подался вперед и сказал негромко:

– Тальком младенцам попки посыпают. У скалолазов в мешочках магнезия.

– Окей, – говорю. – Спасибо за информацию.

– Мне играть? – крикнула сидевшая за фортепиано Лусинэ.

Я ответила «да», и Лусинэ, спотыкаясь и путаясь, заиграла вальс Штрауса. Я шагнула назад, Денис шагнул вперед, и мы задвигались под музыку, стараясь не сбиваться с «раз-два-три». С одной стены на нас смотрели Моцарт, Бетховен, Чайковский и Бах, с другой – Высоцкий, Шостакович и Курёхин. Парты мы сдвинули к окнам, чтобы они не мешали нам танцевать. Кроме нас троих, в кабинете музыки никого не было. Рита Георгиевна оставила ключи Лусинэ и отбыла, сказав на прощание, что за шкафом есть печенье и мы можем его съесть. Огромный шкаф большой протяженности, поставленный на некотором расстоянии от тыльной стены кабинета, скрывал за собой закуток с маленьким столом, электрочайником и запасами пряников и стоптанных туфель. Учителя тянет иногда побыть одному, и некоторым повезло соорудить себе в кабинете потайные комнаты – в моей старой школе такие были у исторички и математички. А у химички была целая лаборатория – и не за шкафом, а за каменной стеной, – туда она пускала только русичку и биологичку.

– Вид у нас, небось, – пробурчал Денис, двадцатый раз стукаясь со мной ботинками.

Я остановилась, разулась и велела разуться ему. Мы стали танцевать в носках, и дело пошло – наши ноги больше не натыкались друг на друга. Но, как оказалось, оставалась еще одна проблема – аккомпанемент. Каждый раз, когда Лусинэ доходила до того места, где Штраус, набрав разгон, вот-вот вырвется на новый уровень вихрения, она бесцеремонно затыкала композитору рот – просто обрывала игру и после секундного замешательства начинала вальс с начала.

– Я дальше не умею, – Лусинэ лучезарно улыбнулась, что было совершенно не к месту.

– Ты же сама вызвалась играть, – сказала я, не понимая.

– Ну да, – кивнула Лусинэ, продолжая улыбаться. – Больше никто не захотел.

– Ты же ответственная за кабинет музыки, – сказала я, все еще отказываясь понимать.

– Ну да. Больше никто не захотел быть ответственным.

– Так, – сказала я, высвобождаясь из рук партнера. – Ты же наш аккомпаниатор.

Я подошла к Лусинэ и встала над ней.

– Ну да, – подтвердила сияющая Лусинэ. – Больше нет никого.

Я повернулась вокруг своей оси, оглядывая класс. В углу рядом с умывальником стоял проигрыватель с колонками. В огромном шкафу у тыльной стены хранились, наверное, сотни старых пластинок.

– Там железно есть какой-нибудь вальс, – указала я Лусинэ на шкаф. – Будешь аккомпанировать на проигрывателе.

Мы втроем водрузили проигрыватель и громоздкие колонки на учительский стол и после некоторой возни подключили провода к правильным входам и выходам. Покопавшись на полках, нашли нескольких Штраусов. Пока мы перебирали диски, за шкафом пару раз что-то тихо стукнуло. Лусинэ каждый раз замирала и громким шепотом сообщала, что это мыши. Мы с Денисом заглядывали за шкаф, но ничего подозрительного не видели. Ни одной живой души, только крошки на столе Риты Георгиевны. В конце концов мы забрали оттуда пакеты с печеньем и сухарями, чтобы не соблазнять гипотетических мышей, и съели половину этой мучнистой чепуховины, запивая водой из-под крана.

Когда спустя два часа мы выходили из опустевшей школы, курящий в голых зимних кустах охранник затрещал ветками, пытаясь от нас схорониться (а ну как мы директору доложим про его незаконное курение на пришкольной территории). Мы обернулись, и я краем глаза заметила в окне кабинета музыки какое-то быстрое движение. Словно там было что-то – и исчезло.

2

Вообще-то мне следовало гораздо лучше понимать Лусинэ. Она вызвалась аккомпанировать нам с Денисом, потому что больше никто не захотел. А я вызвалась танцевать с Денисом, потому что больше никто не захотел.

В тот день наша классная И Дэ начала первый урок с внутренних монологов Раскольникова, а я начала считать дни до конца учебного года, загибая пальцы под партой. (Я умею считать и без пальцев, но голос И Дэ сбивал меня с толку.) В новой школе я просидела уже десять рабочих дней. С каждым днем я чувствовала, как извилины в моем мозгу всё гуще зарастают плесенью. Эта школа – с ее бледно-желтыми стенами, стертым линолеумом, тошнотворным запахом капусты из столовой, учителями, которые все были женского пола и вечно чем-то обеспокоены, одноклассниками, которые тоже были преимущественно женщинами и выглядели не бодрее улиток, – погружала меня в опасное сомнамбулическое состояние. Еще немного – и я стану как они. Или сойду с ума и с воем выпрыгну в окно. Или они меня съедят, предварительно усыпив.

– Лус, – позвала я шепотом и ткнула в мягкую спину одноклассницы шариковой ручкой.

Лусинэ ойкнула и обернулась.

– А куда вы своих парней