В грозу - Борис Семёнович Неводов

В грозу

Часть первая

I

Моросил дождь. По размытой степной дороге медленно тащилась телега. Пара лошадей, увязая в липкой грязи, с трудом передвигала ноги. В телеге — узлы, мешки, корзины, на них, прижавшись друг к другу, укутанные в шали и одеяла — женщины и дети.

На коленях Анны Степановны, пожилой женщины с крупными чертами лица, сидела девочка лет семи. Девочка плакала, Анна Степановна, стараясь согреть ребенка, прижимала его к себе.

— Перестань, Валя, скоро приедем в деревню, поедим щей, спать ляжем.

— А к маме когда? — спросила девочка.

— И маму разыщем, — Анна Степановна вздохнула. — Не забудет мать.

— К маме хочу, — хныкала девочка, — домой.

— Разве мать забудешь, — отозвалась сидящая рядом молодая женщина. Она заботливо поправила одеяло, которым были укрыты прикурнувшие в ногах на соломе два мальчика. — Не скоро, видно, попадем в свой дом.

— Придет срок, Ксаша, и домой вернемся.

— Говоришь, мамаша, а сама веришь ли?

— Верю, иначе жить не стоило бы…

— Сколько мук, сколько страданий!

Третья спутница — молоденькая девушка — неожиданно прыснула со смеху.

— Ты чего? — удивилась Ксаша.

— Вспомнилось: Виктор как-то ботинки новые купил, мозоль натер, ходит, стонет: ох, больно, ох, страдаю. Умора!

— Глупости говоришь, Сашенька, — оборвала ее Анна Степановна. — Когда поумнеешь?

Девушка обидчиво сжала губы.

Налетел порывистый ветер, холодная струя больно стегнула по лицу. Анна Степановна плотнее укрылась платком, прижав к себе Валю. Телега двигалась толчками, назойливо шуршал дождь, будто рядом пересыпали песок: шы…шы…шы. Анна Степановна закрыла глаза, и на секунду ей представилось, что будут они тащиться веки-вечные на этой телеге, слушать раздражающее чавканье под копытами лошадей и это глухое шуршание дождя. И черная дорога будет тянуться без конца, без края. Скучно осенней порой в степи!

Под тягучий скрип колес и тряску Анна Степановна задремала. Когда очнулась, уже стемнело; было удивительно тихо, падал густой мелкий снег. Он медленно оседал на лошадях, на сбруе, на лицах людей и таял.

— Снег! — обрадовалась Валя.

Детишки завозились, закричали на разные голоса:

— Зима, зима!

— Далеко еще? — спросила у возницы Анна Степановна.

Возница, круглолицая колхозница, одетая в мужской дубленый полушубок, не оборачиваясь, ответила:

— Не очень, вон за тем бугром и наша деревня.

Напрасно Анна Степановна всматривалась в белесую мглу: снег падал отвесно, заволакивая даль.

Ехали молча, пробиваясь сквозь мокрую снежную пелену, и вдруг попали в какую-то шумную, широкую, темную реку. Они плыли по этой реке, сдавленные ее мутными волнами. Волны напирали на телегу, бились о колеса, грозя опрокинуть. Послышался треск оглобли. Возница взмахнула кнутом, сердито окликнула:

— Куда прешь!

Испуганные заплакали дети.

— Что случилось? — тревожно спросила Анна Степановна. Кто-то легонько толкнул ее в бедро; она вытянула руку, нащупала рога и влажную шерсть. «Что это такое?» — испуганно подумала Маслова, услышала прерывистое дыхание и близко-близко, рядом с телегой, увидела огромную коровью голову. Корова шумно вздохнула, лизнула шершавым языком руку женщины. И тут Анна Степановна разглядела еще корову и еще, и еще; они двигались по дороге, тесня одна другую.

— Фень-ка, где ты? — послышался голос. Около телеги, вынырнув из мглы, появилась запорошенная снегом женщина, охрипшим голосом спросила:

— До Красного Лога далече?

— Версты две, не больше, — ответила возница. — Откуда?

— С Днепра идем, — коротко и буднично сказала погонщица, будто Днепр находился где-то по соседству.

— Далеко, — протянула удивленно Анна Степановна, — и давно в дороге?

— Второй месяц… Куда! — крикнула женщина.

— Что делается, что делается, — завздыхала возница, — гонят и день и ночь, ни людям, ни скоту покоя. Земля с места тронулась.

Лошади обогнали стадо, темная река осталась позади, но еще долго до слуха Анны Степановны доносился глухой топот ног и тоскливое мычанье коров. А когда закрывала глаза, вновь представлялась запорошенная снегом женская фигура и слышался спокойный ответ: «С Днепра идем».

* * *

Посыльный сельсовета Егорка привел приезжих на квартиру к Аграфене. Аграфена — подвижная, суетливая женщина — заохала, завздыхала:

— Куда вы, куда! У меня и места нет, и класть некуда, и постелить нечего. Самого-то в первые дни забрали, третий месяц ни слуху, ни духу. Может, головушку положил, а я тут с ребятами маюсь… Ты что же председателю не сказал? — напала она на посыльного. — Люди есть исправнее меня живут. Вон Евдокия — доярка, одна, ребят нет.

Анна Степановна до того устала в дороге, что не могла уже ни просить, ни убеждать. Она положила на пол узлы, села на них, тихо сказала:

— Как хочешь, хозяюшка, а мы отсюда не уйдем, сил нет. И некуда нам деваться. Потерпи до утра, завтра как-нибудь устроимся.

И в ее голосе, на ее лице была такая скорбь, такая гнетущая тоска, что Аграфене стало совестно.

— Ладно, оставайтесь, только тесно у меня, и стелить нечего.

— Мы невзыскательные.

Приезжие принялись раскутывать ребят, развязывать узлы и мешки. Аграфена завозилась у печки, гремя ухватами. Вскоре на столе появилось огромное глиняное блюдо с дымящимся варевом.

— Садитесь, кушайте. С дороги притомились.

— Спасибо, хозяйка, — отказывалась Анна Степановна, доставая из баульчика провизию, — у нас еще свое осталось.

— Чего там, пока имею, делюсь, а не будет, скажу не обессудьте.

Аграфена нарезала толстыми ломтями хлеб, прошла в сени, принесла горшок молока.

— Садитесь.

— Садиться некому, гляди, — Анна Степановна показала глазами: на узлах и мешках в самых разнообразных и неудобных позах спали ребята. Сашенька, взрослая дочь Масловой, сидела на хозяйском сундуке, низко свесив на грудь голову. Уткнувшись в ее колени, полустоя, храпела Валя.

— Умаялись, не буди, пускай спят. Садитесь сами.

— Спасибо, хозяйка, ты добрая женщина.

— Мир велик, а тесен, — ответила Аграфена, — я вас накормлю, а моего Васю, может, в ваших краях покормят.

— Наши края, — задумчиво произнесла Ксаша, черпая деревянной ложкой щи из блюда, — нет их больше.

— Вчера в доме колхозника, в вашем городе, — сказала тихо Маслова, — услыхали по радио: нет дома, нет родной земли… Немец забрал… Мой средний сын Алексей прощался, говорил: «Даром города не отдадим, мать». А вот, отдали. Что с ними? Семеро ведь там осталось.

Она вздохнула, отложила ложку:

— Не могу, кусок в горло не лезет…

В наступившей тишине было слышно ровное дыхание спящих ребят да поскрипывание ставни. За окном попрежнему густо падал снег…

* * *

Вагонная сутолока, забота в дороге о малышах и багаже, утомительное ожидание поездов на станциях, тряска в телеге по степи, — все это отвлекало мысли об оставленном доме. Тоску