На рассвете - Игорь Семенович Чемеков

Игорь Чемеков

НА РАССВЕТЕ

Повесть и рассказ

НА РАССВЕТЕ

ПОВЕСТЬ

Часть первая

1

Перед въездом в Горелое Костожогов приказал шоферу свернуть на полевую дорогу и кружным путем, незамеченными, проскочить к лесопитомнику.

Председатель сегодня не хотел видеть никого. В нем кипела обида на «отшельников», что строчат на него кляузы в руководящие органы, в редакции газет, а везде есть люди, склонные верить жалостливо сочиненным бумагам.

Это ж надо было додуматься: «Помогите вернуться на родину!» — так озаглавили писаки очередную жалобу, с содержанием которой Корнея Мартыновича ознакомили сегодня в редакции областной газеты.

Стало быть, он загородил дорогу «отшельникам» в их собственные дома? Наказанные правлением кто за воровство, кто за разгильдяйство и пьянство, прикинулись праведниками и соизволят, видите ли, вернуться в «родной колхоз» лишь при том условии, если уберут с председателей «душегубца Костожогова».

Сегодняшнее утро начиналось как всегда. После раннего легкого завтрака Мартынович пошел к своему шуряку Коле Матроскину, постучался в окно. Вместе двинулись в мастерскую и там, в Колиной так называемой «каптерке» занялись обдумыванием капризного узла самодельного стогометателя, который должен получиться много надежнее заводского. В колхозе «Ленинский путь» издавна повелось мудровать с разной техникой: переиначивать старую, изобретать, конструировать всевозможные механизмы для облегчения и ускорения наиболее тяжелых работ в хозяйстве, и сам председатель верховодил в кружке доморощенных конструкторов.

Поработали они с Колей на этот раз упоенно. Кажется, верно нащупали решение хитрой задачи и не заметили, как пролетело время, а надо было до семи часов еще заняться другими неотложными делами. Заслышав голоса в гулком, по-летнему пустующем корпусе, выбрались из каптерки, остановились за полуразобранным трактором, заинтригованные разговором вошедших сюда механика и какого-то незнакомого человека.

В настежь распахнутые ворота лился поток лучей с толкущимися в них пылинками. На глинобитном полу очертился квадрат теплого света, на нем-то и топтались те, двое. Незнакомец помахивал папкой из бурого кожзаменителя с металлической молнией. Механик Иван Егорович Поздоровкин мялся, говорил нехотя, отрывисто кидал слова:

— Алексей Петрович Сторублевцев, что ли? Ну, был. Был такой. Не знаю. Не имею понятия. Его хозяйку спросите, чего он подался на шахты.

— Разве вы не местный? Почему ни о ком ничего не знаете?

— Местный, так что. У меня своих забот хватает… О людях сведения собирать, — на что мне!

Поздоровкин не знал, чем занять свои нетерпеливые руки. Схватил метлу, приставленную к косяку ворот, и, ударив концом черенка об пол, насадил ее покрепче. Отставил метлу, принялся шарить по карманам пиджака, нашел там семечко, кинул в рот, раскусил, сплюнул в ладошку.

— Обратно ж, и за Фирсана Хрюкина ничего не скажу. — Механик поправил неухоженные кудреватые волосы, черные с подпалиной, очень похожие на летнюю шерсть овцы. — Это у животновода Ивана Архиповича Голяткина спытайте. Фирсан у него сторожевая на телятнике. Будто застукали его с тремя пудами овсяной мучки — припрятал под топчаном, на котором спал во время дежурства. Не успел пропить…

— Значит, что же по-вашему: негодяй, вор, пьяница Хрюкин Фирсан? Крал корма, да еще и спал на дежурстве?

— Говорю, не знаю! Слыхал только…

Дотошный расследователь не отставал от механика:

— Уж про своего-то предшественника, смею надеяться, вы расскажете вразумительно…

— Насчет Глотова… — страдал Поздоровкин, — ну, вы подумайте! Как я могу отзываться о человеке, когда меня поставили на его место? Принял от него мехпарк и начну плесть бог знает что? Или я не человек, по-вашему?

Иван Егорович, ничего не подозревая, с честью выдержал испытание на преданность тайно подслушивающему председателю. Костожогов толкнул слегка Колю локтем:

— Ступай, выручай.

Коля, крадучись, шагнул назад к каптерке, нарочито громыхнул дверью, окликнул механика:

— Егорыч, это ты? — и подошел к беседующим, представился незнакомцу: — Завмастерской, Матроскин Николай Фролович. А вы? Ага, очень приятно, — с редакции… Мы тут с Корней Мартынычем маракуем над стогометом, слышим — дознаетесь, за что уволен механик Федор Кузьмич Глотов? Ответ будет такой: за неряшество на вверенном участке.

— Вот как! В чем же оно проявлялось, неряшество? — насторожился газетчик.

— Посмотрите перво-наперво под ноги. Что видите?

Гость недоуменно оглядел свои ботинки.

— О чем это вы?

— Пол. Охарактеризуйте! Пробегитесь по нем глазами, с угла в угол, крест-накрест.

— Пол как пол!

— Я хотел для вас наглядственно представить. Ни единой стружечки под станками. Ни единого пятнышка смазки, ни…

— Это вы хвалите самого себя? — перебил журналист.

— Да вы слушайте, — не смутился Коля. — Обойдите вокруг мастерской, вокруг гаража! И можете отрубать мне голову, если найдете где-либо на голой земле или на траве каплю автола или шматок солидола. Вот какой у нас порядок в настоящее время. Можете записать как факт! А при Глотове этого не было. Он не умел, а скорей всего, не хотел вводить железную дисциплину среди шоферов и трактористов, а я — что мог сделать сам — один я?! Когда главный начальник попустительствует?! Ему, значится, сперва за халатность от председателя нагоняйчик. Не помогло. В другой раз записано предупреждение. Наконец — три! — выговор по решению правления. А он, извиняюсь, как есть Федюха Оборви Ухо, никаким инструментом его не выправишь. Что делать с человеком, когда, реле совести у него не срабатывает? Было постановлено перевесть Глотова с механиков в слесаря. А он не схотел пойти на снижение, подал на расчет. Вольному — воля, спасенному — рай. Вот вам и вся!

Журналист с явным неудовольствием выслушивал Колину речь.

— Вы, товарищи, не объективны, — сморщился он, пряча блокнот. — Вас послушать, так в колхозе тишь-гладь, ваш председатель — добрый дядюшка… Тогда как из коллективного письма в нашу газету и областной комитет…

Костожогов не мог больше стоять на месте. Поздоровкин обмер при виде сумрачного председателя.

— Доброе утро, Корней Мартыныч!.. Я тут… честное слово, ничего не могу… Хорошо, что вы сами…

Председатель, не сказав здравствуйте, с ходу выговорил нежеланному гостю, что, дескать, на Руси испокон ведется: постучался в избу, спрашивай — дома, нет хозяин? А у вас, видимо, иной обычай!

Журналист парировал с достоинством:

— Я, к вашему сведению, никакой не гость, товарищ Костожогов. И я не лично к вам прибыл, а по служебной обязанности, позволяющей мне держаться независимо, как мне удобнее. Я занимаюсь проверкой фактов по жалобе трудящихся, и для вас будет лучше, если воздержитесь от какого