Детство: биография места - Харри Юджин Крюс

Харри Крюз

Детство: биография места: биография места

Harry Crews

A Childhood: The Biography of a Place

Harper & Row 1978

Харри Крюз

Детство: биография места: биография места

Kongress W press 2024

Предисловие

Я написал эту книгу для моего сына, Байрона Джейсона Крюза

Выживание — само по себе триумф

Дэвид Шелли, в беседе

Часть 1

Глава 1

Мое первое воспоминание отсылает ко временам за десять лет до моего рождения, к месту, где я никогда не был и затрагивает моего папу, которого я никогда не знал.

1925-й год, на болотах Эверглейдса стояла глубокая ночь, когда мой папа разбудил своего лучшего друга Сесила в бараке к югу от плавучей драги, медленно прожевывающей себе путь вдоль флоридского полуострова от Майами у Атлантического океана до Нейплса в Мексиканском заливе, укладывая глину для хайвея, впоследствии известного как Трасса Тамиами. Ночь чернела той тьмой, что бывает только на болотах, и в бараке они не могли видеть ничего, включая друг друга. Ритмичный ход двигателя драги контрастировал с дрожащим голосом моего папы, пока тот объяснял Сесилу, что именно идет не так.

Когда Сесил наконец прервал молчание, он сказал:

— Надеюсь хотя бы прошло хорошо, малой. Чесн.

— Что прошло хорошо?

— Та индианка. Ты словил гонорею.

Но папа уже знал. Он давно не мог думать ни о чем другом, ему стало практически невыносимо пить воду из-за огня, прожигавшего его желудок, словно сама плоть горела каждый раз, как он делал глоток. От заката до рассвета он вспоминал о чики с пальмовой крышей, где его заживо ели болотные комары и где он возлег с плосколицей семинолкой, чьего имени он никогда не знал, хрюкающей как свиноматка и пахнущей как нечто подстреленное в лесу.

Он не хотел ее, но они три года прожили в лесах. Они работали круглые сутки, а когда не работали или спали, то убивали время за выпивкой, драками или отстрелом аллигаторов. И пока желаемое не шло ему в руки, он пытался желать того, что мог бы получить, пусть оно и было жалким, абсолютно жалким — издаваемые ею звуки, ее запах, москиты, роящиеся над их толстыми, как маски, лицами и тяжелые черные мухи, ползавшие по ногам.

— Не все прошло хорошо, — сказал папа.

— Ну, — сказал Сесил, — не думаю, что такое вообще могло пройти хорошо.

Гонорея доставляла большие проблемы во времена до появления пенициллина, и боль усугублялась нежеланием папы идти к врачу или даже говорить о ней кому-то. В конце концов только невыносимые мучения заставили его проговориться.

— Я не знаю, что делать.

— Я знаю, — сказал Сесил. — Мы выберемся из болот и найдем тебе врача.

Сесил ощущал ответственность — не только по причине их дружбы, тянувшейся с детства, но и потому что именно он первым покинул округ Бейкон, уехав работать на прокладке рельсов, после чего помог другу заполучить там работу. Все происходило в лучших традициях «найдешь — пиши». И когда Сесил написал, что в Эверглейдсе появилась стабильная работа с хорошей оплатой, Рэй последовал за ним.

Он попал в прокладочную бригаду и чуть меньше чем за два года проложил себе путь в операторы драги. Ему не было и двадцати. Для мальчишки без образования, что впервые в жизни находился вдали от родной фермы, подобное достижение считалось выдающимся. Но гонорея пустила все под откос.

Сесил ждал, когда он выйдет из кабинета доктора в маленьком городке под названием Аркейдия, что во Флориде. Папа посещал уже третьего врача, и тот разделял мнение прочих двух. Диагноз был окончательным.

— Он сказал, что мне надо сделать это.

— Боже, — сказал Сесил.

— Нет другого выхода.

— Ты так и сделаешь?

— Я не знаю, как иначе. Все, кого я видел, говорят, что надо убрать одно. Наверное, так и сделаю, если нет другого выхода.

— Боже.

На долгом обратном пути к болотам в сесиловском Форде-Т, мчась по мерцающему жару раннего лета, они молчали. Наконец папа кое-что сказал.

— У меня никогда не будет детей, если они уберут его. Вот, что сказали доктора. Все трое сказали одно и то же.

Сесил промолчал.

Произошло ли в действительности то, что я называю воспоминаниями? Говорили ли двое мужчин именно то, что я написал, думали ли они так, как я показал здесь? Я не знаю, и меня это уже не волнует. Знание о папе дошло до меня из историй — историй, рассказанных мамой, братом, уже достаточно взрослым к моменту смерти папы, чтобы помнить его, другими нашими родственниками, и разными мужчинами и женщинами, знавшими его при жизни.

Совершенно очевидно, что он оказался на строительстве Трассы Тамиами когда ему было семнадцать и работал там до двадцати трех. Там он подхватил гонорею и потерял из-за нее тестикулу в маленьком городке под названием Аркейдия. Он вернулся в округ Бейкон с деньгами и золотыми часами с дарственной надписью на крышке: «Рэю Крюзу, строителю-первопроходцу Трассы Тамиами». Сесил тоже получил такие часы, как и несколько других мужчин, работавших на той стройке от начала и до конца. Все это факты, но остальное пришло ко мне из уст большего количества людей, чем я в состоянии запомнить. Я жил с рассказами о папе настолько долго, что они стали такой же истиной, как и все, что когда-либо происходило со мной самим. Они истинны, потому что кажутся мне правдивыми. У меня, естественно, нет альтернативы. Я не смог бы думать иначе.

Жан-Поль Сартр в автобиографии «Слова» писал о склонности мужчин подавлять своих сыновей, рассказывая, как отец зачал его и затем великодушно умер. Я всегда думал об этом, потому что мой папа умер даже до момента моего знакомства с ним — воспоминание о нем стало грандиознее, влияние — сильнее, а присутствие ощутимее, чем когда-либо могло стать, продолжай он жить. Я не уверен, что конкретно это говорит обо мне, но, несомненно, сей факт должен сказать обо мне больше, чем он рассказывает о папе и его смерти. Он также неплохо повествует о людях