На другом берегу - Ирина Верехтина

«И жили они долго и счастливо…»

Анечка, по уму пятилетняя, в свои двенадцать лет расцвела и очень походила на Илью: пшеничные волосы, синие веселые глаза. Марина с удовольствием возилась с дочкой, заплетала ей затейливым колоском косы, красиво одевала. А вместо сказок читала «Легенды и мифы Древней Греции» Куна. Легенды были красивые. Через год Аня знала их наизусть и, перебивая Марину, принималась рассказывать сама, придумывая неожиданные концовки (и Марина торжествовала: что там говорили врачи о проблемах с памятью и недоразвитии познавательного интереса?) Анечка жалела Андромаху – каково ей, бедной, без Патрокла… Девочка морщила лоб и выдавала: «Патрокл умер, а потом поел яблок молодильных и ожил, и жили они долго и счастливо, и умерли в один день!». Марина смеялась до слёз. Она понимала дочку, которая всем хотела помочь. Но жизнь – не сказка. – Андромаха навек простилась с Патроклом. Как Марина с Ильёй.

Ещё Аня любила лепить из пластилина, и у неё получалось! Вот что значит – дочка искусствоведа, даже если она умственно отсталая. А ведь могла бы стать скульптором! Марине хотелось верить, что так и будет, и она потихоньку верила…

– Смотри, какая наша Анечка красавица! И умница! – говорила Марина матери. И думала: «А может, это у неё пройдёт? Ведь она многому научилась – лепит, рисует, даже сказки сама сочиняет! Может, это потихоньку проходит? Ведь бывают ошибки в диагнозе? Физически девочка здорова (Марина и думать забыла про аневризму аорты, которая ничем не давала о себе знать). Только в развитии отстаёт… Но ведь она не душевнобольная! А олигофрения со временем пройдёт. Вот выздоровеет – и Марина отвезёт её в Грецию, к дедушке. Она обязательно выздоровеет!

Но Анечке не суждено было выздороветь. Как–то раз Марине позвонили из интерната и предложили приехать: Анечка заболела. Марина приехала, нагруженная пакетами с апельсинами и дочкиными любимыми сникерсами, потратив на покупки последние деньги. Но Ане уже не нужны были сникерсы…

– Они все так уходят, – сказали Марине. Слово «умирают» здесь не произносили. – В конечной стадии заболевания аневризма аорты прорывается, иногда в лёгочный ствол. Сердце останавливается. Кто в шестнадцать лет умирает, кто в восемнадцать…Больше двадцати редко кто живёт.

– Но ей же не было двадцати! – зачем–то возразила врачу Марина, которая редко позволяла себе – возражать… Ане не повезло – она и до шестнадцатилетия своего не дожила, подумала Марина. А ещё подумала – как она скажет о случившемся маме…

София пережила внучку на полгода: сердце не выдержало. Перед самым концом взяла Марину за руку. – «Ты Анечке если хочешь что передать, скажи. Скоро с ней увижусь. Что ж ты плачешь, дурочка, она же не одна теперь, она с бабушкой будет! Сказки ей буду рассказывать… И вот ещё что. На Илью зла не держи: сама виновата. С русским мужем и вести себя надо по–русски. Они своих мужей в узде держат, как жеребцов норовистых, и хватка у них железная. А у тебя всё наоборот, доченька…

– Он не русский, мама, – улыбнулась Марина сквозь слёзы, – он наполовину немец, а наполовину…

– Вот, вот! – не слушая Марину, продолжала мать. – Угораздило тебя за фашиста замуж…

– Мама! – не выдержала Марина, не ожидавшая такого от матери.

– И не спорь! С матерью спорить научилась! Дождёшься, я отцу напишу. Он тебе покажет, как с матерью спорить. Он тебе мозги вправит…

Харалампий «вправлял мозги» маленькой Марине, по выражению матери, редко да метко, не обращая внимания на слёзы и мольбы, и девочка «усваивала уроки» надолго. Мама всегда принимала сторону отца. «Мало тебе всыпали, надо бы добавить!» – говорила обычно София, когда Марина приходила к ней искать утешения.

Илья никогда не поднимал на неё руку. Зря это мама… Марина всегда была послушной дочерью и женой. Пожалуй, слишком послушной. За что же бог так жестоко наказал её, лишив самых дорогих людей: отца, мужа, дочери и мамы…

Надо жить…

Когда становилось особенно тяжело, Марина утешала себя: «Анечка там не одна, она с бабушкой. Ей ведь – нужнее, чем мне. Вот Аня и позвала её к себе. И мама ушла.

… А Марина – осталась. И ей надо было жить дальше.

Харалампий так и не узнал о смерти жены, как не знал о том, что у него была (была!) внучка. Марина никогда не отвечала на редкие письма отца, которые выбрасывала не читая. Ей надо было привыкать жить одной, и для этого требовалось немало мужества. И как знать, выкарабкалась бы Марина?..

Помог ей, как ни странно, участковый терапевт, лечивший маму и бывший в их доме частым гостем. (Да и не гостем уже, – почти своим, и Марина всегда пекла к его приходу пирожки с его любимым сливовым повидлом…). Терапевт по привычке заходил иногда к Марине, и она, улыбаясь через силу, извинялась: «А пирожков сегодня нет…»

– Как так нет? Почему нет? А я, признаться, на них рассчитывал… А что у тебя, голубушка, вообще есть? – и шёл по-хозяйски на кухню. – Да у тебя и холодильник пустой! Нельзя же так…

– Не могу я есть, я смотреть не могу на еду, – оправдывалась Марина.

– Это мы поправим, – обещал Марине врач. – Вот тебе, голубушка, рецепт. Принимать четыре раза в день. Я приду, проверю. А не будешь лечиться – в больницу положу.

«Утром завтрак: овсянка со сливочным маслом, бутерброд, кофе, – с улыбкой читала Марина выписанный терапевтом рецепт. – На обед: суп, котлета и компот. Через три часа полдник: шоколад, сухофрукты, орехи – на выбор. Вечером ужин и чай с мятой. На ночь ванна с пихтовым маслом». На рецепте стояла печать.

«Лекарство» помогло. Марина понемногу приходила в себя. Ей уже не приходилось столько работать – не для кого было. У неё появилось свободное время, и Марина не знала, чем его занять. Впрочем, она не давала себе поблажек. Вставала в шесть утра и занималась гимнастикой. Илья великодушно оставил ей «шведскую стенку» и кольца (которые она забрала при переезде и, вызвав слесаря, попросила повесить их в коридоре»). Гантели с успехом заменял чугунный утюг – их семейная реликвия. Для Марины он утюг, пожалуй, тяжеловат, но так уж сложилось – всё в её жизни было тяжеловато, и на общем фоне утюг выглядел вполне уместно.

Дома нашлось несколько кассет с