Песня имен - Норман Лебрехт

— Что вы имеете в виду, мистер Симмондс? — насторожился Довидл.

— Что-нибудь менее еврейское, — сказал отец. — Понимаешь «Давид» звучит чересчур по-еврейски. Ни один музыкант по имени Давид, или Моисей, или Абрам не добивался успеха. По какой-то причине еврейские гиганты не очень хорошо проходят даже в Америке. Чтобы дать тебе ход, может быть, надо отставить «Давида».

— Подозреваю, вы уже придумали замену, — сказал Довидл. — Он знал, что отец никогда не рассуждает на пустую голову.

— Эли, — продолжал Мортимер Симмондс, — хорошее имя звучит внеконфессионально. Как тебе известно, он был иудейским первосвященником, но католикам оно придется по вкусу, потому что напомнит последние слова Христа из пасхальной службы: «Эли, Эли, лама савафхани?» Методисты подумают, что оно валлийское, англиканцы найдут занятным. Еще одно его достоинство — краткость, так что я смогу набрать его более крупным шрифтом, и глаз естественно проследует к трехсложной фамилии внизу. Что скажете, мальчики?

Я иногда спрашивал себя, не оценивает ли отец каждый предмет с точки зрения того, как он будет выглядеть на афише. Довидл, однако, кажется, был не прочь сменить имя. Чем больше он думал об этом, тем больше склонялся к мысли воздвигнуть барьер между своим «я» и будущей публичной персоной.

— Тогда, — сказал он, — я буду знать, какие люди принимают меня за то, кто я есть, а какие — за то, что я делаю.

На этом порешили, и отец отправил его для обретения уверенности в турне по маленьким городам — без предварительной рекламы и приглашения критиков. Через шесть месяцев, удовлетворенный результатами, отец пригласил на ужин в «Савойе» благожелательного Невилла Кардуса и за выдержанным бренди, между делом, сказал сибариту-критику из «Манчестер гардиан», что в субботу его протеже будет играть Баха в Колстон-Холле, в Бристоле. Кардус, который вел в газете и музыкальную колонку, и крикетную, с легким удивлением ответил, что в субботу как раз ему надо быть в Бристоле, писать отчет о матче Глостершир — Линкольншир (о дате матча отец осведомился загодя).

— Может быть дождь, — сказал отец.

— В Бристоле обычно бывает, — согласился Кардус.

— Я оставлю пару билетов в кассе, — сказал с улыбкой Мортимер Симмондс. — На случай, если у вас образуется пустой вечер.

Рецензия Кардуса вышла в понедельник под заглавием: «Новая звезда на Западе». Такой панегирик бывает раз в сто лет, и потом его вечно цитируют в антологиях. Кардус, весь день томившийся по хитросплетениям музыки, пока счет в матче продвигался с унылой неспешностью на тридцать ранов в час, явно был сражен Довидлом. Он превозносил его певучий тон, блеск виртуозных пассажей, свободную повадку, сухощавую красоту —

«сочетание, если мне будет позволено смешать такой метафорический коктейль, раненого Адониса и молодого Дональда Брэдмана[15] в его первом тестовом матче Англия-Австралия. Добавьте к этому глаза Франца Месмера и выразительность Лоуренса Оливье в какой-нибудь из его классических ролей — сухую и бесконечно умудренную, — и то, что мы увидели и услышали в неразукрашенном исполнении Баха, было рождением кометы: самого совершенного молодого артиста, какого мне доводилось видеть на английской сцене — да и любой другой, если на то пошло. Единственное, что меня беспокоит, — сможет ли вместить наша маленькая галактика это расцветающее великолепие».

Тем утром телефоны будто сорвались с цепи. Критики добивались интервью, оркестры — концертов с ним. Мортимер Симмондс с неизменной любезностью всем отказывал. «Мальчик не вполне готов», — отвечал он, и его мягкое упорство — как и было задумано — только удваивало спрос. Котел закипал.

В январе 1951 года, когда правительство обнародовало планы Фестиваля Британии, в «Бридже», органе, посвященном скрипичному делу, появился материал на трех страницах. «Рапопорт — прямой наследник?» — статья представляла «родившегося в Польше вундеркинда, который дебютирует в Лондоне накануне своего двадцать первого дня рождения, важной вехи в жизни каждого молодого человека. Отмечалось, что „некоторые сравнивают расплавленный янтарь его тона с крейслеровской яркостью…“» (можете догадаться, кто подсказал это сравнение безымянному журналисту).

«Недавнее завершение исполнительской карьеры в возрасте семидесяти четырех лет после черепной травмы в результате дорожного происшествия [продолжал автор] осиротило любителей скрипичной музыки. Несравненный Яша Хейфец вызывает изумление и восхищение, не зажигая нас любовью, безупречному Иеѓуди Менухину мы поклоняемся издали. Блистательных Натана Мильштейна, Мишу Эльмана и других представителей русско-американской диаспоры нам отпускали крайне скупо после войны. Мисс Гендель великолепна, но она еще, в сущности, девочка.

В вестибюле Уигмор-Холла слышишь сетования: „Как хотелось бы нового Крейслера, артиста, который может и сердце порадовать, и подмигнуть шаловливо, артиста неповторимой индивидуальности. Или таких больше не выводят?“

В самом ли деле? Больше десяти лет прошло с тех пор, как Англия в последний раз слышала Крейслера, и то, что осталось в ушах, — ностальгический туман. Так всегда с живыми легендами: мы прощаем им огрехи поздних лет и помним их такими, какими слышали их в расцвете. Крейслер великолепный — фигура далекого прошлого. Мы стали ждать нового Крейслера задолго до того, как прежний покинул сцену.

Но сегодня забрезжила надежда на будущего наследника. Для тех, кто склонен видеть в таких вещах знамение, его дебютный концерт в Роял-Альберт-Холле 3 мая произойдет через тридцать лет без одного дня после триумфального возвращения Короля Крейслера в Лондон, еще не оправившийся от мировой войны. В тот вечер чарующие звуки струнного инструмента заставили забыть на время о мучительной смертельной битве и людских потерях. Есть основания думать, что предстоящее 3 мая подарит нам такой же вечер.

Исходя из того, что я слышал на выступлениях талантливого скрипача в провинции — на концертах в Бейзингстоуке, Гилфорде и Пуле, умело организованных мистером Симмондсом, могу засвидетельствовать, что исполнения такой счастливой проникновенности, технического совершенства, жизнерадостности мы не слышали с тех пор, как великий Франц излился на нас, точно сливки на кофе, и навсегда изменил наш внутренний состав. У юного мистера Рапопорта собственный особый звук и стиль ему под стать — в котором и задор, и завороженность. Прежде чем закончится нынешний сезон, он, надо думать, шагнет дальше и выше Бейзингстоука, Гилфорда и Пула; пределом ему только небо. Его подход к Баху хотя еще вселяет опаску, подобен свернувшейся на солнце перед броском кобре — красота, способная ужалить без предупреждения. В частности, си-минорную сонату он сыграл…»

Дальше можно было не читать. Критическая оценка перетекла в чистую гиперболу, перлы, просившиеся в цитаты, так и сыпались. Экземпляр статьи «с уважением