Поезда туда не идут - Фёдор Ермолаевич Чирва

Остановился автобус у сборного деревянного домика, занятого под контору. Кондрашов не стал заходить, вместе с рабочими обошел контору, отправился на площадку. Собственно, стройплощадка только создавалась, судить о будущих цехах и службах было рано. Но по тому, какую площадь бороздили скрепера и грейдеры, как много было навалено труб, бревен, сколько машин отвозили землю, нетрудно было догадаться, что объем дел велик. При виде этой внешней неорганизованности, суматохи, которая всегда бывает в начале больших работ, слушая рев тракторов, гул автомашин, он совсем забыл, что вчера еще, сегодня утром мучило его: найдет ли снова радость на работе. Настроение поднималось с каждой минутой. Этот котлован готовится для главного цеха, думал он. Траншеи — для сантехников. А почему тот вон участок остался нетронутым? А-а, оставлен для водонапорной башни.

Он не видел проекта, но почти безошибочно угадывал контуры будущих служб. Обходя свеженарытую экскаватором землю, решил, что завтра утром позвонит Абрамовичу и скажет: да, согласен. Хоть кем.

За горой земли увидел наваленные щиты: уже подготовлены для опалубки, отметил про себя. На щитах сидели человек десять-двенадцать плотников, читали газету. Может, с ними придется начинать свой путь на новой стройке, подумал Кондрашов. Подошел к рабочим, поздоровался. Сел рядом. Кто-то ответил на приветствие.

— Читай, Кузьма, дальше!

Мужик в телогрейке зашуршал газетой. Голос у него был грубый:

«…Не считаясь с мнением партийной организации и профсоюза, инженер Кондрашов самовольно увольнял со стройки не понравившихся ему людей. Так, например, без всяких достаточных причин, были уволены каменщик Ахматулин и штукатур Носкова. Прикрываясь ложной заботой о сохранении и закреплении специалистов, Кондрашов раздавал строительные материалы для индивидуального строительства случайным для стройуправления людям. В то же время многие кадровые рабочие, проработавшие в СМУ по году и более, не могли получить квартир. Месяц уже как женился штукатур Ефремов, но до сих пор живет в мужском общежитии, а жена в женском, в разных концах города…»

— Ну скажите, откуда они берутся, такие вот Кондрашовы? — горячо проговорил молодой парень.

— Совесть потеряна, — ответил мужик с газетой.

— Он же коммунист был!

— Носкову я знал, — проговорил рабочий в шапке. — Склочная баба! Она у нас на восьмом участке была штукатуром. Тоже выгнали.

— Ты разумей главное, — сказал мужик с газетой. — Носкова — деталь, что вот гвоздь в щите, — ткнул рукой около себя.

— Читай, что еще там, — попросил парень.

«…Не справляясь с выполнением плана в установленные сроки, Кондрашов завел практику работ в выходные дни. Только за восемь месяцев этого года строители работали четырнадцать выходных дней. Бюро городского комитета партии резко осудило методы руководства Кондрашова. Отношение к пенсионерке Фирсовой лишний раз подтверждает, на какую большую дистанцию бывший коммунист Кондрашов оторвался от народа…»

— Значит, его уже исключили из партии, раз бывшим коммунистом назван! — проговорил парень.

— Чего же такого держать! И с работы надо гнать.

— Пусть землекопом помантулит годика три…

— Бетонщиком.

Кондрашов словно прирос к доскам: ноги отяжелели, в голове шумело. Черт его подвел сюда, слушать заупокойную по самому себе! Весь город сейчас перемывает его кости! Кто же постарался написать в газету? Хорошо, что никто из плотников не знает его. Хотел идти сюда работать!

Он поднялся, с трудом проговорил «до свидания» и, тяжело передвигая словно онемевшие ноги, пошел.

За ужином он рассказал жене о поездке на Химстрой, о разговоре с плотниками.

— Мне тоже показали газету, — сказала она. — Незаметно положили на стол. Что же, жизнь идет своим чередом.

— Давай уедем, Саша, — предложил он. — Не могу я сейчас идти ни к Абрамовичу, ни к Кустову… Не могу, пойми меня.

— Успокойся. Главное, Володя, ты не воровал, не мошенничал, не приписывал эти… проценты, чтобы получать премии. Ты только спокойно разберись, в чем виноват, и не делай ошибок.

Он не стал спорить. Опять сказал:

— А если все же нам уехать?

— Куда? — спросила она.

— В деревню, например!

— В какую?

— Ну… я еще не знаю, посмотрим.

— Начался учебный год, — со вздохом проговорила она. — Понимаешь, тридцать шесть второклассников сидят у меня за партами.

— Но если, положим, уезжает муж, тогда как?

— Ты еще никуда не уезжаешь.

Она хотела сказать, что бросить класс в начале учебного года — это невозможно. К тому же он не работает, и она оставит работу, как жить? Запасы у них невелики: семьсот пятьдесят рублей, скопленных на пианино. Здесь квартира, а там? Здесь много знакомых. Здесь мать и отец. Майя ходит в детский сад. А там, что там, на новом месте? И где это новое место: в Алма-Ате или Ташкенте, в Свердловске или Оренбурге? В деревне? В какой, за сколько километров отсюда?

Вместо этого она сказала:

— Поговори с отцом.

Перед сном Майя долго сидела на коленях у отца. В который раз она задавала ему один и тот же вопрос, очень волновавший ее:

— Почему ты хочешь уехать от нас, папа? Разве там лучше, чем дома?

— Там тоже так, как здесь, — неторопливо, занятый своими думами, отвечал Кондрашов. — Одинаково, Майя.

— Тогда не езди!

Саша лежала в постели. Дверь в спальню была открыта, и, слушая разговор мужа с дочерью, молча смотрела на портрет Владимира. Думала ли она, что когда-нибудь случится такое в жизни? Нет. Казалось, если они проживут и сто лет, они пройдут так, как первый, второй, третий год замужества — радостно, без всяких осложнений.

Если бы не дочь, подумала она, все могло бы быть сейчас проще. Если бы не дочь…

Она поймала себя на этой мысли и ужаснулась: как было бы, если бы не дочь? Разве Майя стала чему-то помехой? Что я говорю!..

Но мысль еще раз отозвалась, как эхо в горах: если бы не дочь…

6

Прошло два месяца.

Стоял морозный декабрьский день. Плотный снег покрыл широкие разбеги степи. Дальние горы, смутно маячившие в знойные летние дни, казалось, подошли ближе. Позавчерашний буран намел в деревне снежные баррикады: к правлению колхоза не пробраться, школу замело до окон.

Застегивая пальто, Кондрашов вышел во двор. Над крышами изб столбами стоял дым. Но настроение было приподнятое. Наконец-то, после полутора месяцев одиночества, он снова едет в город, к семье.

Высокий старик в рыжем полушубке, перехваченном по поясу супонью, возился у саней. Только лишь успевал оправить постромку у кургузой, с