Мать - Максим Горький

В слободке говорили о социалистах, которые разбрасываютнаписанные синими чернилами листки. В этих листках зло писали о порядках нафабрике, о стачках рабочих в Петербурге и в южной России, рабочие призывались кобъединению и борьбе за свои интересы.

Пожилые люди, имевшие на фабрике хороший заработок,ругались:

- Смутьяны! За такие дела надо морду бить! И носили листки вконтору. Молодежь читала прокламации с увлечением:

- Правда!

Большинство, забитое работой и ко всему равнодушное, ленивоотзывалось:

- Ничего не будет, - разве можно? Но листки волновали людей,и, если их не было неделю, люди уже говорили друг другу:

- Бросили, видно, печатать…

А в понедельник листки снова появлялись, и снова рабочиеглухо шумели.

В трактире и на фабрике замечали новых, никому не известныхлюдей. Они выспрашивали, рассматривали, нюхали и сразу бросались всем в глаза,одни - подозрительной осторожностью, другие - излишней навязчивостью.

Мать понимала, что этот шум поднят работой ее сына. Онавидела, как люди стягивались вокруг него, - и опасения за судьбу Павласливались с гордостью за него.

Как-то вечером Марья Корсунова постучала с улицы в окно, и,когда мать открыла раму, она громким шепотом заговорила:

- Держись, Пелагея, доигрались голубчики! Ночью сегодняобыск решен у вас, у Мазина, у Весовщикова…

Толстые губы Марьи торопливо шлепались одна о другую,мясистый нос сопел, глаза мигали и косились из стороны в сторону, выслеживаякого-то на улице.

- А я ничего не знаю, и ничего я тебе не говорила и даже невидела тебя сегодня, - слышишь?

Она исчезла.

Мать, закрыв окно, медленно опустилась на стул. Но сознаниеопасности, грозившей сыну, быстро подняло ее на ноги, она живо оделась,зачем-то плотно окутала голову шалью и побежала к Феде Мазину, - он был болен ине работал. Когда она пришла к нему, он сидел под окном, читая книгу, и качаллевой рукой правую, оттопырив большой палец. Узнав новость, он быстро вскочил,его лицо побледнело.

- Вот те и раз… - пробормотал он.

- Что надо делать-то? - дрожащей рукой отирая с лица пот,спрашивала Власова.

- Погодите, - вы не бойтесь! - ответил Федя, поглаживаяздоровой рукой курчавые волосы.

- Да ведь вы сами-то боитесь! - воскликнула она.

- Я? - Щеки его вспыхнули румянцем, и, смущенно улыбаясь, онсказал: - Да-а, черт… Надо Павлу сказать. Я сейчас пошлю к нему! Вы идите, -ничего! Ведь бить не будут?

Возвратясь домой, она собрала все книжки и, прижав их кгруди, долго ходила по дому, заглядывая в печь, под печку, даже в кадку сводой. Ей казалось, что Павел сейчас же бросит работу и придет домой, а он нешел. Наконец, усталая, она села в кухне на лавку, подложив под себя книги, итак, боясь встать, просидела до поры, пока не пришли с фабрики Павел в хохол.

- Знаете? - воскликнула она, не вставая.

- Знаем! - улыбаясь, сказал Павел. - Боишься?

- Так боюсь, так боюсь!..

- Не надо бояться! - сказал хохол. - Это - ничему непомогает.

- Даже самовар не поставила! - заметил Павел.

Мать встала и, указывая на книжки, виновато объяснила:

- Да я вот все с ними…