Вечный странник, или Падение Константинополя - Льюис Уоллес

^{Игумен возложил руку на голову просителя.}

— Ах, Сергий, каким было бы для меня утешением, будь ты моя плоть и кровь!

Эти слова вобрали в себя все чувства, проистекавшие из создавшегося положения. Вскоре появился еще один из братии, и Сергий смог уйти.

— Теперь я готов тебя выслушать, — проговорил он, присоединившись к греку у дверей.

— Пройдем в твою келью.

Войдя в келью, Сергий выдвинул на середину единственный стул, который разрешался ему правилами обители.

— Садись, — предложил он.

— Нет, — ответил его гость, — я буду краток. Ты плохо знаешь моего отца. Братии Святого Иакова пора освободить его от должности. Увы, годы сильно его ослабили.

— Это стало бы проявлением неблагодарности.

— Одному Богу известно, — продолжал блудный сын жалобным тоном, — сколько трудов я положил на то, чтобы поведать ему о современности; он же живет в прошлом. Однако я прошу прощения: если не ошибаюсь, отец назвал тебя Сергием.

— Таково мое иноческое имя.

— Ты не грек?

— Я являюсь подданным великого князя.

— Мое имя Демид. Отец окрестил меня Митрофаном, в честь покойного патриарха, однако имя это мне не по душе, и я взял себе другое. Теперь мы знакомы, давай станем друзьями.

Наметка упала Сергию на лицо, и, заправляя ее назад под клобук, он ответил:

— Я попытаюсь, Демид, любить тебя так же, как и самого себя.

Как мы помним, грек был хорош собой, с приятными манерами; это определенным образом возмещало его малый рост; да и слова его не содержали в себе ничего отталкивающего.

— Тебя, видимо, удивляет, что я оторвал тебя от ложа отца; еще сильнее тебя удивляет, что я пытаюсь тебе навязываться, однако у меня на то есть основательные причины… Во-первых, я не могу не признать, что вчера, если бы не твое вмешательство, этот невежа-гигант, напавший на меня без всякого предупреждения, меня наверняка бы убил. Собственно, я уже приготовился к смерти. Острые камни у подножия стены будто специально высовывались из воды, чтобы меня поймать и переломать все кости до последней. Ты ведь примешь мою благодарность?

— Спасти двоих ближних, одного от причинения, а другого от принятия смерти, не есть, на мой взгляд, действие, требующее благодарности; однако, дабы ты не чувствовал себя обязанным, принимаю.

— Ты действительно облегчил мне душу, — сказал Демид, резко втянув воздух. — Это побуждает меня продолжить.

Он помолчал, пристально оглядев Сергия с ног до головы, — и выказанное им восхищение, которое стало фоном для последующих его речей, не могло быть разыграно даже самым ловким актером.

— Разве плоть и кровь не имеют для нас всех одинаковое значение? Когда молодость и здоровье подкреплены телесной красотой, не значит ли это, что человек богат духом и подвержен влечениям? Могут ли ряса и клобук полностью пресечь проявления человеческих чувств? Я наслышан об отшельнике Антонии.

Эта мысль его явно повеселила, он рассмеялся.

— Не хочу проявлять неуважения, — продолжил он, — но тебе же известно, милый Сергий, что смех — как слезы: порой сдерживать его не в нашей воле… Антоний решил вести святую жизнь, однако его смущали видения прекрасных женщин. Чтобы спастись от них, он последовал за сынами ислама в пустыню. Увы, видения последовали туда же. Он зарылся в землю — видения не отступали. Он укрылся в подвале древнего замка, но вотще — видения отыскали его и там. Он восемьдесят девять лет предавался самобичеванию, ежедневно и еженощно сражаясь со своими видениями. Он оставил две бараньих шкуры двум епископам и одно рубище двум любимым ученикам — они служили ему защитой от видений. Под конец, дабы не дать нечестивым соблазнам преследовать его и в смерти, он попросил учеников даровать ему избавление, похоронив в неведомом месте. Сергий, друг мой славный! — Грек придвинулся ближе и легко опустил руку на просторный рукав послушника. — Я слышал некоторые твои ответы моему отцу и слишком уважаю твою добродетельность, а потому лишь спрошу: зачем ты тратишь свою молодость…

— Не смей! Не продолжай далее — ни слова! — вскричал Сергий. — Или ты считаешь, что венец, который в итоге достается святому, ничего не значит?

Демида, похоже, не смутил этот всплеск, — возможно, он его ожидал и даже остался доволен.

— Готов согласиться с тобой, — проговорил он с улыбкой, — причем охотно, ибо ты убедил меня: я не ошибся на твой счет… Мой отец — добродетельный человек. Однако именно добродетель делает его особенно чувствительным к любому противоречию. Раскол внутри Церкви приносит ему ужасные страдания. Бывало, он при мне говорил о нем часами. Полагаю, его склонность к жалобам надлежит сносить с уважением и долготерпением, однако в ней есть одна особенность: он слеп ко всему, кроме страха перед утратой власти и перед тем, какое влияние схизмы могут оказать на Церковь. Он доблестно бьется за дело старого православия, будучи уверен в том, что умаление власти религии, которое ныне наблюдается, повлечет за собой умаление влиятельности святых орденов и уважения к ним. Более того, Сергий, говоря простыми словами, и он, и его братство того и гляди распалят свой фанатизм до такой силы, что любое отступление от догмы будет казаться им чернейшей ересью. Тебе, склонному доискиваться подлинных фактов, никогда, полагаю, не приходило в голову, насколько далеко, а говоря точнее, насколько близко от этого лежат наказания, навлекаемые без разбору, а по сути — самые ужасные? Пытки, сожжение на костре, массовые умерщвления на Ипподроме, зрелища в Синегионе — для разъяренных церковников это лишь праведный и милосердный суд над заблудшими еретиками. Послушай меня, монах, — и если есть в тебе хоть капля любви к ней, осознай: княжна Ирина в опасности.