Долгая зима - Владимир Иванович Петров

Тронулись. Как не жался Грачёв к настилу кузова, как ни прятался за кабиной, ветер доставал его. Хорошо, что семь километров всего ехали, не то задубел бы совсем.

– Спасибо, выручил, – поблагодарил Грачёв водителя, протянул деньги. – Возьми…

– Спрячь! – отмахнулся тот. – Не ради них взял. В другой раз осторожнее голосуй. Не то под машину угодишь или шофёр вгорячах покалечит.

Давно отъехал ЗИЛ, а они всё стояли. Набежали тучи, пролились. Оказалось, в спешке зонт не положили. Промокли как следует. Озябли.

– Из-за твоего ослиного упрямства всё! Говорила, вернёмся. Не послушался! – заругалась жена, как спичкой по коробку чиркнула.

– Надо тебе! Нечего было деньги жалеть. Купили «запорожца» хотя бы захудалого, не мокли бы теперь. Сидела на деньгах со своей маменькой, высиживала, пока полыхнут они синим пламенем.

– Опять же по твоей вине. Не захотел их в ход пустить. На правах единственного зятя мог бы!

Грачёв собрался было кольнуть ответно, но тут остановилась попутка, в райцентр их подбросила, до опустевшей площади автовокзала: укатили в город маршрутные автобусы, и такси не видно.

– Невезуха сплошная! – в сердцах выругался Грачёв, не обращая внимания на справедливые упрёки жены. – А ведь всё так складно начиналось…

…На Родительски день, ещё не узаконенный как праздник, все отпрашивались на кладбище. Умно рассудило заводское начальство, выходной объявило на этот раз: всё равно толку не будет, лучше в ближайшую субботу за этот день отработать.

О принятом решении Грачёв сообщил жене.

– Очень кстати, – обрадовалась она. – Нас тоже отпускают. К матери поедем. Когда ещё вместе вырвемся. Хватит нам выходных или в счёт отпуска денька два попросим?

– Трёх дней достаточно, – сказал Грачёв. – Самое необходимое сделаем и, главное, на кладбище сходим.

До деревни удачно доехали. С ходу за посадку картошки взялись. Жаль, огород был вспахан безобразно. Чёрные борозды чередовались с пестреющими навозом полосками земли, лишь очерченными лемехом плуга. Торец пашни неровными зубьями впивался в начинающую уже зеленеть травкой приречную половину. Видимо, подвыпивший тракторист не контролировал подъём плуга, к тому же не отрегулированного на огородную вспашку.

– С похмелья пахал, – подтвердила тёща. – Спозаранку после ноябрьских заехал на бутылку заработать.

– В оплате отказать бы ему за такое неуважение к земле.

– Попробуй, откажи. В другой раз никого не допросишься. Молодо-зелено, а в этом деле солидарность проявляют.

– Кто пахал-то?

– Гришка Японцев. Неопытный к тому же. Он и отцов огород испохабил следом. Материл тот сына. Сам по весне перепахивал. Хотел и наш поправить, да сыровато было. Может, обождём денёк-другой? Обещался, подъедет вдруг?

– Посевная в самом разгаре, вряд ли вывернется. Не будем откладывать, так посадим.

Но лишь начали граблями огород выравнивать, как лёгок на помине – старший Японцев на тракторе подъехал и вспахал, и проборонил лучшим образом, в удовольствие стало капаться. До вечера с картошкой справились. Назавтра, закончив с луком и свеклой и наскоро перекусив, возились в отгороженном огуречнике. Редиску и морковь посадили, вскопали землю под огурцы, помидоры и капусту. На пробу натыкали полгрядки огуречных семечек, высадили немного помидорной рассады, чтобы хозяйке под силу было укрывать их от частых в эту пору заморозков. Ужинали поздно, при электрическом свете. Хозяйка достала из загнетки печи припасённую на особый случай поллитровку «Столичной».

– Не надо бы на ночь глядя, – упрекнула её дочь. – Нечего зятя спаивать. И так в последнее время почти не просыхает…

– С устатку немного можно. Заслужил. Сколько земли перелопатил! Вот сараюшку бы ещё для поросёнка подправить и водичку в огуречник провести…

– Всё сделаем, мать. Два дня впереди, – успокоил её Грачёв, аккуратно опорожнил рюмку, заел привезённой из города селёдкой, приправленной зелёным лучком с тёщиного огорода.

– День всего! – поправила его тёща. – Как хотите, а на Родительский не позволю работать. Нехристи, что ли?

Грачёв не стал возражать, хотя неотложную работу по дому не считал грехом на любой церковный праздник. Он выпил ещё рюмку, вдосталь поел и отправился на боковую.

На следующий день, спланировав его толково, он сделал всё необходимое. Но выложился так, что в жарко натопленной бане не выбрал и половины пара. Не хватило сил похлестаться берёзовым веничком, как обычно.

После бани и хозяйку, тоже умаявшуюся за день и рискнувшую на глоток водки, быстро сморило. Чтобы не мешать ей своими разговорами, Грачёв с женой, в накинутых фуфайках, вышли во двор, долго сидели под развесистым клёном, наслаждались целебным воздухом.

– Коли на работу запрет, не уехать ли нам утренним рейсом? – предложил Грачёв. – Сходим спозаранку на кладбище и поедем. Обещался к товарищу из НИИ на круглую дату.

– Лучше к тётке после кладбища сходим. Давненько не проведывали.

– К родне всегда успеем. В отпуск скоро приедем, всех и близких, и дальних обойдём. А в этот раз на юбилее интересных людей послушаем. Давай уложимся сейчас, чтобы утром не суетиться.

– Не хочется что-то. Утром соберёмся. Не проспим, думаю. Мамке скажу, разбудит.

Не вышло по задуманному. Проспали. Как ни собирались спешно, на кладбище не осталось времени.

– Всё равно утренним автобусом уедем. Родителей же так помянем, – твёрдо сказал Грачёв, раскупорил оставленную для кладбища поллитровку, налил всем водки, наклонил чуть свою, капнул спиртное на стол:

– Царствия вам небесного, родные…

…Оторвался Грачёв от воспоминаний, опять выругался:

– Невезуха сплошная! Добрать бы вчерашний пар сейчас…

На дневные поезда они опоздали. В ожидании ночного, долго сидели в неотапливаемом помещении вокзала. Помалкивали больше. Выговаривались уже за день… Как назло, ночной поезд задержался в пути, так и не наверстал допущенное отставание до их станции, отчего Грачёв, ко всему прочему, не успел на важную утреннюю планёрку. Неприятно пришлось объясняться с начальством. К тому же простудно обметало губы. Побриться не мог, даже слабое касание лезвия отзывалось болью.

– Будешь знать, как родителей не почитать и меня не слушаться, – сказала было жена и невольно засмеялась даже над вспухшими, перекошенными в одну сторону губами мужа, но тут же осеклась: у самой неспокойно на душе, тоже ведь на кладбище не сходила.

Два дня крепился Грачёв, на третий не выдержал, отпросился с работы. Дома глянул в зеркало на своё обезображенное лицо и ужаснулся – так разнесло! «Если на утро не полегчает, за помощью обращусь», – решил он, ещё толком не зная – куда идти: до сих пор не нуждался в больничном листе.

Время было обеденное, но есть ему не хотелось. Он достал фотоальбом, выбрал последние снимки родителей и тестя, положил перед собой.

– Может, впрямь на меня такое, что перед вами провинился? – спрашивал он, словно мог получить ответ.

Глаза тестя на морщинистом с расплывчатой улыбкой лице