Семейный Яблонь между лесными деревьями - Леонид Израилевич Лиходеев

Иванов кипел, но нашелся:

— Потеряем голос в Организации Объединенных Наций…

— На черта она сдалась! Там одни американцы сидят. (И — увидав открытый капот.) Что там у вас?

И, не дожидаясь ответа, подошел к «Москвичу», приказав:

— Садитесь, заводите!

Иванов послушно сел, завел машину, старый шофер стал слушать движок и вдруг крикнул:

— Вырубите радио! Не слышу!

Анна выключила радостный голос.

— Глушите! Дайте отвертку. У вас клапана перетянуты.

— Она же — новая…

— Ну? А я что говорю? Руки им надо оборвать за такую сборку! Все хуже и хуже делают. Прямо как враги какие-то.

— Пьяные, — вздохнула Клепа.

— То-то. «Эмку» посмотрите! Горшки, поршня — как новые, а им уже тридцать лет. А клапана? Я их, считай, и не притирал! Вот как работали! А теперь…

Он махнул рукой, взял отвертку, сказал возясь:

— Обороты вам немножко сбавлю… Вы обязательно шум поднимите! Напишите письмо на завод! Пусть организация напишет! Что ж вы виноваты, что они плохо работают?

Он захлопнул капот:

— Я бы сам их вам отладил — время нет. А то — вот что! Запишите мой адрес. Запишите, запишите! Назад поедете — ко мне. У нас и переночевать есть где. Вы когда назад?

— Через неделю.

— Ну!

Клепа стала диктовать Анне адрес. Анна писала на внутренней обложке автомобильного атласа.

Старый шофер обошел машину:

— Дайте карандаш (осмотрел шариковую ручку). Это ж какой? Американский?

— Немецкий, — почему-то застеснялась Анна, — фээргевский.

— Вот это — работа! Мелочь! А как делают, черти… Значит так (стал чертить), с шоссе съедете сразу за анкерной мачтой — она одна там, прямо возле шоссе… Там такой незаметный съезд… (Посмотрел на небо.) Ну, дождя, наверно, еще не будет. (Снова — к атласу.) Там всего сто метров — никак не засыплют щебенкой… А дальше — восемь километров грейдер…

— Возьмите себе на память, — сказала Анна про карандаш.

— А вам?

— У нас есть.

— Ну, спасибо… Писать мне нечего, а так — безусловно— спасибо. Ждем вас.

— Приезжайте, — сказала Капа, — у нас — хорошо…

— Как ты думаешь, — спросил Иванов, когда они откатились километра на три, — он понимает, что мы не приедем?

— Иван, давай ничего не обсуждать… Мы едем, нам хорошо, я люблю тебя, ты, возможно, любишь меня… Вокруг — природа, последние дни жаркого лета.

— Я хочу есть.

— Вот! Это уже другой разговор!

Из распадка вынырнул навстречу знак — скрещенные вилка и нож и цифра — два километра.

— Будем обедать, — хлопнула в ладоши Анна.

— Между прочим, не возможно люблю, а в самом деле люблю.

— Иван! После такого знака это признание выглядит особенно убедительным.

На небольшой покатой площади возле новенького стеклянного ресторанчика стояли в ряд четыре автомобиля. Иванов осторожно вкатил свой «Москвич» между старой крашеной-перекрашеной «Победой» и маленьким весьма опрятным «Москвичом» первых выпусков, вывезенного по репарации из Германии завода Опель.

Хозяин «Москвича-опеля» находился тут же, протирал небольшое ветровое стекло.

Он посмотрел на Иванова с многообещающим интересом, и Иванов вспыхнул предвкушением разговора о самом главном, что его терзало эти дни.

— Ну как? — спросил хозяин. — Ходит?

И тут же добавил:

— Металл жидковат…

— Да. На старом поплотнее, — охотно согласился Иванов.

Хозяин одобрительно пнул свое колесо ногою:

— У меня — в экспортном варианте… Одиннадцать десятых миллиметра… Танк!

Соврал, конечно, десятых на три, и про экспортный вариант соврал. Когда он был — в сорок восьмом году — экспортный вариант! Но Иванов понимал соседа. Старый «Москвич», купленный еще на старые деньги за девять тысяч, выглядел бодро, ухоженно, но, конечно, в ровню с машиной Иванова не шел. Тут требовалось большое самоутешение. Да и стоил ивановский «Москвич» на старые, поди выговори, тридцать шесть кусков! По нынешним — три шестьсот. Иванов понимал это и воспринимал как погудку перед разговором. Может быть, заговорит о «Татре» или «Шкоде»?

— Долго стоял? — спросил сосед.

— Через учреждение, — пояснил Иванов, торопя к беседе.

— Не стоит он своей цены, — сказал сосед, — металл пять десятых миллиметра… (Убавил три десятых в сердцах.) Мазал дно? Короба заливал?

Вопрос был деловой, участливый, Иванов не хотел огорчать:

— На заводе покрывают шубой, по технологии…

Сосед недобро обрадовался:

— Они покроют… Надо самому — вернее… У нее первым делом крылья гниют… Передние… И — дно… Тут один малый на заводе брал — три месяца назад — уже двери в пупырышках…

— И — с нежным упованием на свою старую машину.

Нет, то, что терзало Иванова, а стало быть и весь мир, не занимало хозяина старенького «Москвича».

Анна вышла, скользнула взором мимо соседа — будто его и не было, — но он, увидав Анну, сказал дружелюбно:

— Подзаправиться? Ну — правильно. Шашлык у них — жирный. Свинина. Не берите.

Немолодой парень (несомненно комбатант, ветеран, как теперь стали называть тех, кто был на войне) рассказывал громогласно — не для того, чтобы все слышали, а от того, что был пьян:

— Чехи они как поляки… Я Прагу брал… Восьмого мая одна тыща девятьсот сорок пятого года… Имею благодарность товарища Сталина…

Парни помоложе, человек пять, сидели за столиком тесно, смотрели умно, но — неточно. Один — рыжеватый, широколицый, в бакенбардах, входящих в моду, кивал тяжелой головою:

— Ну — правильно…

В большой руке его находилась бутылка. Он то поднимал ее, то опускал, будто ожидал команды — наливать по новой.

Стена ресторанчика — напротив сплошного окна занята была мозаикой: космонавты в круглых колпаках, с поднятыми рукавицами как бы прощались с Землею, стоя перед небольшой голубой ракетой. Небо сложено было из красных кусочков.

Столик, за которым разговаривал ветеран, стоял сразу у входа. Места вдоль сплошного окна были заняты. Иванов с Анной увидели под мозаикой заваленный нечистой посудой столик (других свободных не было).

— Вы же видите — неубрано! — сказала молоденькая с кудряшками официантка, проходя с подносом.

— Вам помочь? — простодушно улыбнулась Анна.

— Дома будете помогать, — сказала официантка и стала брякать на поднос тарелки с объедками, — подождите, скатерть сменю! Насвинячили как свиньи…

— Кто же это так? — спросил Иванов.

— А мы документов не спрашиваем!

Официантка ушла с подносом, вернулась, стащила скатерть, постелила другую — глаженую и накрахмаленную в застиранных пятнах, сказала, ни на кого не глядя:

— Шашлык жирный…

— Об этом мы уже наслышаны, — кивнул Иванов

Официантка, должно быть, удивилась, посмотрела на Иванова, на Анну, сказала:

— Я попрошу, чтоб не жирный…

За соседним столиком рыжеватый в бакенбардах малый сказал