Дворики. С гор потоки - Василий Дмитриевич Ряховский

загоревшийся взгляд. — Да! Обормоты! Ты думаешь, раз твой сын вписался в эту шайку, значит там все хорошие люди? Я тебя и слушать не хочу! — И опять повернулся к Доне, заговорил, солидно одергивая рубаху: — Приходится до времени кориться. До времени! Перейдет все, неправда. Я голову… — голос его опять поднялся до крика, — голову заложу, что эта власть скоро лопнет! Их всех перевешают на поганых осинках!

Доня опустила глаза, ковыряя пальцем крышку стола. И когда Зызы передохнул, она спросила еще:

— А что ты мне посоветуешь? Хочу я свою половину из дома взять. Спокойнее тогда мне будет?

Зызы переглянулся с женой и нерешительно промычал:

— Ясно, что спокойнее. Ты — вдова. С тебя и не спросят много. Правов таких нет. Зя-я-я думаю, что есть резон.

— Как же ты будешь делиться? — вступилась Анна Ивановна, по-бабьи поджав к щеке руку. — А старика-то куда? Неужели Вере? Она его и так за Можай загнала.

Доня поняла, что Анне Ивановне хочется ее выпытать в интересах полноты завтрашней сплетни; она встала и оправила шубу.

— Это видно будет. Может, еще… Ну, спасибо на добром слове.

Она и без того знала, что поступит так, — к Зызы она пошла от одиночества своего, исключительно ради беседы с живыми людьми. И от Зызы Доня шла веселым шагом. Теперь ей опять поверилось в возможность скорой перемены к ней Петра: она введет его в свой дом, где не услышит он ни одного попрека, косой взгляд не помешает ему держаться в ее доме полным хозяином. Эти мысли заиграли в голове огненными зайчиками, переметнулись и согрели сердце. Она вскинула вверх голову. Небо было высоко-высоко, оно ликовало морозным сиянием звезд. Где-то всплеснулся девичий смех, скрипнул под быстрыми ногами мороз. Доня нашла в скупой россыпи огоньков огонек Лисы, и ее до того потянуло заглянуть в это окно, послушать чужие речи, а может быть, выждать Петра и сказать ему… Она решительно свернула на пруд, перебежала впадину и вышла на стежку Лисы. Но, как на грех, огонек в окне вспыхнул и погас. Доне стало стыдно. Она повернулась и поплелась стежкой, не справляясь с ослабевшими ногами, и то и дело погружалась в глубокий снег.

Петра Доня увидела впервые после его ухода у Артема. Тяжело ей было решиться на первый шаг, но этого нельзя было миновать: раздел в дому должен произвести с понятыми комиссар.

У Артема завтракали. Петр сидел в кругу семьи, на скамейке, рядом с Настькой, и когда вошла Доня, он весело кусал поджаристую горбушку пирога. Крестясь в угол, Доня заметила, как по лицу Петра разлилась бледность, и рука с пирогом плетью опустилась на стол. Но сейчас же все переменилось: Петр отбросил пирог, вскочил на ноги, набухший злой кровью, и жестко спросил:

— Ты зачем?

Доня выдержала его вопрошающий взгляд и деланно улыбнулась в сторону Артема:

— Здорово живете! Что ж, мне и к суседям нельзя сходить? Может, у меня дело сурьезное.

И засмеялась, осознав свою победу. Петр смущенно плюхнулся на место. Артем посморкался в подол рубахи и спокойно пригласил:

— Садись. Это она верно. Не один ты нужен людям, Петр свет-Иваныч. Что скажешь хорошего, Авдотья?

Доня поняла, что она пришла не вовремя, что о ней здесь говорили раньше и всем было в тяготу ее присутствие. И почему-то больше всех ей запомнилось лицо Настьки — каменно-строгое, с загоревшимися глазами. «Как волчонок эта девка!» — подумала Доня и откашлялась.

— Хорошего, может, не скажу, а поговорить есть о чем, дядюшка Артем. Теперь у всех разговору много, а у меня и побольше всех. Вот и комиссар тут кстати, глядишь, вы что-нибудь вдвоем-то и посоветуете.

Петр углом глаза глянул на нее и опять потупился.

— Ну, выкладывай, мы послушаем.

Артем оглядел сидящих за столом.

— Вы чего ж заленились? Петруха, таскай! Разговор еде не вредит.

— Выкладывать-то мне не много придется. Может, я не в час попала? А то уйду. До другого раза.

И тут только Петр раскрыл рот. Справившись с волнением, он сказал, не глядя на Доню, пустым, поразившим ее чужестью, голосом:

— Ты политику-то не тяни. Сказывай прямо.

— Прямо?

Доня впилась в него глазами, вытянулась, будто приготовившись к прыжку, но вспыхнувшие снопом искр глаза тотчас же погасли.

— Можно и прямо. Делиться я со своими хочу. Раздел надо произвести.

Она выговорила это твердо, без прежней любезно-слащавой улыбки, и сидящие за столом переглянулись. Артем взял в горсть пук бороды, потрепал его, постепенно спуская пальцы до кончиков волос, а Петр нетерпеливо повернулся в сторону Дони. В его взгляде было неверие. Он тихо спросил:

— Опять старика пугаешь или… — Он хотел сказать «или меня поймать стараешься», но язык выговорил другое: — или по-настоящему хочешь?

— Да, хочу! Не ждать же мне, когда ты весь дом отдашь совету. Мне что тогда, сумкой трясти?

— Ага!

— Догадался! Нужно бы раньше смикитить. — Доня отвернулась от Петра и обратилась к Артему. — Не знаю, в волость ли ехать или тут все можно решить? Вот за тем и пришла.

Петр вскочил с места и подошел к Доне вплотную. В его взгляде увидела Доня просыпающуюся силу, которой она не могла противостоять. У нее холодно ухнуло в груди.

— Лисьи ходы придумываешь? Спасаешь богатство? — Голос Петра звякнул жесткостью. — Хочешь распырять все заблаговременно? Хитра дюже! Но! — Он взмахнул кулаком и, скрипнув зубом, спустил голос. — Это вам так не сойдет.

Эта вспышка обнаружила слабость Петра, и Доня воспользовалась ею. Она поднялась с лавки и, еле справляясь с ядовитой дрожью губ, тонко выговорила:

— Пужать меня хочешь? Я не дюже тебе подвластная. Была, да будя! В морду не ударишь.

— Я и не собираюсь. — Петр обернулся к Артему. — Они про меня забыли, слышишь? Думают, ушел, и на том съедет. Ну, вот что, Доня, — голос Петра освежился усмешкой. — Я было сам хотел нынче к вам идти. Хочу часть свою взять. По советским законам я имею право на одинаковую со всеми долю. Поняла? Давай трясти этот дом сообща.

— Какую часть? — Доня с трудом постигала это новое осложнение. — Тебе у нас в дому? С какого же ты боку припека?

— А с левого! — Петр тряхнул плечами и повернулся на каблуке. — За свою работу для богатства Борзых мне советская власть разрешила взять кусочек, а то вот, видишь, у людей обедаю. А так не годится.

Доня глядела на него во все глаза. В ней боролась жадность, желание спасти добро от лишнего человека с робкой надеждой: не намекает ли Петр на то, что он хочет соединить