Бесы - Федор Достоевский

– И я присоединяюсь, и я, – послышались голоса.

– И мне кажется, действительно будет более порядку, –скрепил Виргинский.

– Итак, на голоса! – объявила хозяйка. – Лямшин, прошу вас,сядьте за фортепьяно: вы и оттуда можете подать ваш голос, когда начнутвотировать.

– Опять! – крикнул Лямшин. – Довольно я вам барабанил.

– Я вас прошу настойчиво, сядьте играть; вы не хотите бытьполезным делу?

– Да уверяю же вас, Арина Прохоровна, что никто неподслушивает. Одна ваша фантазия. Да и окна высоки, да и кто тут пойметчто-нибудь, если б и подслушивал.

– Мы и сами-то не понимаем, в чем дело, – проворчал чей-тоголос.

– А я вам говорю, что предосторожность всегда необходима. Яна случай, если бы шпионы, – обратилась она с толкованием к Верховенскому, –пусть услышат с улицы, что у нас именины и музыка.

– Э, черт! – выругался Лямшин, сел за фортепьяно и началбарабанить вальс, зря и чуть не кулаками стуча по клавишам.

– Тем, кто желает, чтобы было заседание, я предлагаю поднятьправую руку вверх, – предложила madame Виргинская.

Одни подняли, другие нет. Были и такие, что подняли и опятьвзяли назад. Взяли назад и опять подняли.

– Фу, черт! я ничего не понял, – крикнул один офицер.

– И я не понимаю, – крикнул другой.

– Нет, я понимаю, – крикнул третий, – если да, то рукувверх.

– Да что да– то значит?

– Значит, заседание.

– Нет, не заседание.

– Я вотировал заседание, – крикнул гимназист, обращаясь кmadame Виргинской.

– Так зачем же вы руку не подняли?

– Я всё на вас смотрел, вы не подняли, так и я не поднял.

– Как глупо, я потому, что я предлагала, потому и неподняла. Господа, предлагаю вновь обратно: кто хочет заседание, пусть сидит ине подымает руки, а кто не хочет, тот пусть подымет правую руку.

– Кто не хочет? – переспросил гимназист.

– Да вы это нарочно, что ли? – крикнула в гневе madameВиргинская.

– Нет-с, позвольте, кто хочет или кто не хочет, потому чтоэто надо точнее определить? – раздались два-три голоса.

– Кто не хочет, не хочет.

– Ну да, но что надо делать, подымать или не подымать, еслине хочет? – крикнул офицер.

– Эх, к конституции-то мы еще не привыкли! – заметил майор.

– Господин Лямшин, сделайте одолжение, вы так стучите, никтоне может расслышать, – заметил хромой учитель.

– Да ей-богу же, Арина Прохоровна, никто не подслушивает, –вскочил Лямшин. – Да не хочу же играть! Я к вам в гости пришел, а небарабанить!

– Господа, – предложил Виргинский, – отвечайте все голосом:заседание мы или нет?

– Заседание, заседание! – раздалось со всех сторон.

– А если так, то нечего и вотировать, довольно. Довольны ливы, господа, надо ли еще вотировать?

– Не надо, не надо, поняли!

– Может быть, кто не хочет заседания?

– Нет, нет, все хотим.

– Да что такое заседание? – крикнул голос. Ему не ответили.

– Надо выбрать президента, – крикнули с разных сторон.

– Хозяина, разумеется хозяина!

– Господа, коли так, – начал выбранный Виргинский, – то япредлагаю давешнее первоначальное мое предложение: если бы кто пожелал начать очем-нибудь более идущем к делу или имеет что заявить, то пусть приступит, нетеряя времени.

Общее молчание. Взгляды всех вновь обратились на Ставрогинаи Верховенского.

– Верховенский, вы не имеете ничего заявить? – прямоспросила хозяйка.

– Ровно ничего, – потянулся он, зевая, на стуле. – Я,впрочем, желал бы рюмку коньяку.

– Ставрогин, вы не желаете?

– Благодарю, я не пью.

– Я говорю, желаете вы говорить или нет, а не про коньяк.

– Говорить, об чем? Нет, не желаю.

– Вам принесут коньяку, – ответила она Верховенскому.

Поднялась студентка. Она уже несколько раз подвскакивала.

– Я приехала заявить о страданиях несчастных студентов и овозбуждении их повсеместно к протесту…

Но она осеклась; на другом конце стола явился уже другойконкурент, и все взоры обратились к нему. Длинноухий Шигалев с мрачным иугрюмым видом медленно поднялся с своего места и меланхолически положил толстуюи чрезвычайно мелко исписанную тетрадь на стол. Он не садился и молчал. Многиес замешательством смотрели на тетрадь, но Липутин, Виргинский и хромой учительбыли, казалось, чем-то довольны.

– Прошу слова, – угрюмо, но твердо заявил Шигалев.

– Имеете, – разрешил Виргинский.

Оратор сел, помолчал с полминуты и произнес важным голосом:

– Господа…

– Вот коньяк! – брезгливо и презрительно отрубилародственница, разливавшая чай, уходившая за коньяком, и ставя его теперь предВерховенским вместе с рюмкой, которую принесла в пальцах, без подноса и безтарелки.

Прерванный оратор с достоинством приостановился.

– Ничего, продолжайте, я не слушаю, – крикнул Верховенский,наливая себе рюмку.

– Господа, обращаясь к вашему вниманию, – начал вновьШигалев, – и, как увидите ниже, испрашивая вашей помощи в пункте первостепеннойважности, я должен произнести предисловие.

– Арина Прохоровна, нет у вас ножниц? – спросил вдруг ПетрСтепанович.

– Зачем вам ножниц? – выпучила та на него глаза.

– Забыл ногти обстричь, три дня собираюсь, – промолвил он,безмятежно рассматривая свои длинные и нечистые ногти.

Арина Прохоровна вспыхнула, но девице Виргинской как бычто-то понравилось.

– Кажется, я их здесь на окне давеча видела, – встала онаиз-за стола, пошла, отыскала ножницы и тотчас же принесла с собой. ПетрСтепанович даже не посмотрел на нее, взял ножницы и начал возиться с ними.Арина Прохоровна поняла, что это реальный прием, и устыдилась своей обидчивости.Собрание переглядывалось молча. Хромой учитель злобно и завистливо наблюдалВерховенского. Шигалев стал продолжать:

– Посвятив мою энергию на изучение вопроса о социальномустройстве будущего общества, которым заменится настоящее, я пришел к убеждению,что все созидатели социальных систем, с древнейших времен до нашего 187… года,были мечтатели, сказочники, глупцы, противоречившие себе, ничего ровно непонимавшие в естественной науке и в том странном животном, которое называетсячеловеком. Платон, Руссо, Фурье, колонны из алюминия – всё это годится разведля воробьев, а не для общества человеческого. Но так как будущая общественнаяформа необходима именно теперь, когда все мы наконец собираемся действовать,чтоб уже более не задумываться, то я и предлагаю собственную мою системуустройства мира. Вот она! – стукнул он по тетради. – Я хотел изложить собраниюмою книгу по возможности в сокращенном виде; но вижу, что потребуется ещеприбавить множество изустных разъяснений, а потому всё изложение потребует покрайней мере десяти вечеров, по числу глав моей книги. (Послышался смех.) Крометого, объявляю заранее, что система моя не окончена. (Смех опять.) Я запуталсяв собственных данных, и мое заключение в прямом противоречии с первоначальнойидеей, из которой я выхожу. Выходя из безграничной свободы, я заключаюбезграничным деспотизмом. Прибавлю, однако ж, что, кроме моего разрешенияобщественной формулы, не может быть никакого.