Дева и цыган - Дэвид Герберт Лоуренс

Скоро пить чай. Дорожку за окном — от флигеля до ворот — запорошило снегом. Садовник подправлял круглые раскисшие клумбы, разбросанные по сбегающему к реке лугу. Сразу за воротами грязная, с остатками снега, дорога перебегала каменный мост и змеей уползала вверх по каменистой круче к горстке домов, над которыми курился дымок, — к северной деревне, прилепившейся за унылыми, сложенными из камня мельницами. В зажатой холмами долине виднелись высокие прямые трубы.

Настоятельский дом стоял у реки Пэпл, по обоим берегам его окружали холмы, и на одном из них находилась деревня. Сразу за домом круто вздымался холм, поросший темными голыми лиственницами, меж которыми виляла, то появляясь, то исчезая, дорога. А напротив дома, на другом берегу, — кусты стеной, еще выше — луговина, за ней — темные стволы деревьев, и венчала холм серая каменистая макушка.

Из коридора Иветта видела лишь поворот дороги да лавровые заросли-изгородь. Дорога спускалась к мосту, потом снова уводила по холму наверх, к кучке домов — деревне Пэплуик, мимо полей, испещренных каменными оградками-межами.

Всякий раз Иветта ждала: вот-вот появится некто на дороге из Пэплуика. И всякий раз задерживалась подле окна у лестницы. Порой проезжала повозка, или автомобиль, или грузовик с камнем, проходил батрак или кто из прислуги. Только вот задорный песенник так и не появился у реки. Давно миновали все развеселые траляляйские дни.

Но сегодня за поворотом грязно-белой дороги, меж лужайкой и каменной оградой, показалась чалая лошадка. Бодро и смело спускалась она с холма, на облучке легкой повозки сидел мужчина в кепке. Он свободно раскачивался на сиденье, подпрыгивая вместе с повозкой на ухабистой дороге, которая терялась у подножия холма в тихих собирающихся сумерках. Из повозки, прыгая и кивая на ходу, торчали длинные метлы, щетки из тростника и перьев. Иветта отбросила занавески за спину и прильнула к самому стеклу, обхватила руками голые плечи.

Спустившись с холма, лошадь пошла еще резвее, колеса прогромыхали по каменному мосту, метлы и щетки запрыгали еще пуще; возница мерно, как в полудреме, покачивался взад-вперед. Неужели это наяву, — думалось Иветте.

Но вот повозка миновала мост и уже катит вдоль ограды настоятельского дома. Возница взглянул на мрачный каменный особняк, спрятавшийся под сенью холма. Иветта еще крепче обхватила руками плечи. Поймав цепкий и сметливый взгляд из-под козырька кепки, поняла, что смуглолицый возница ее увидел.

У белых ворот он резко осадил лошадь, не сводя глаз с коридорного окна. Иветта, все еще прикрывая плечи посиневшими от холода веснушчатыми руками, зачарованно смотрела на мужчину.

Едва заметно кивнув ей, он повел лошадь в сторону, на лужайку. Затем проворно и сноровисто откинул парусиновый верх повозки, вытащил метлы и щетки, выбрал две-три камышовые и индюшачьего пера и, глядя прямо на Иветту за окном, подошел к воротам, открыл.

Иветта кивнула ему и понеслась в ванную переодеваться. Она тешила себя надеждой: может, цыган и не заметил ее тайного привета. Со двора послышалось рычание старого глупого Пирата вперемежку с тявканьем молодой, но еще более глупой Трикси.

У дверей гостиной Иветта столкнулась со служанкой.

— Никак метлы привезли продавать? — Она заглянула в гостиную. — Тетушка, там привезли щетки и метлы. Пойти встретить?

— Кто привез-то? — оторвалась от чаепития тетя Цецилия.

За столом, кроме нее, были лишь настоятель да Матушка. Девиц решили оставить без трапезы.

— Какой-то мужчина на повозке.

— Цыган, — подсказала служанка.

Тетя Цецилия, разумеется, тотчас же поднялась из-за стола. Непременно нужно взглянуть.

У черного хода, рядом с отвесно поднимавшимся холмом, поросшим лиственницами, стоял цыган.

В одной руке он держал целый букет из щеток и метел, в другой — связку медных и бронзовых поделок: сковороду, подсвечник, чеканные блюда. Сам он был одет опрятно, даже франтовато: темно-зеленая кепка, двуборт ная зеленая куртка в клетку. Держался он спокойно и почтительно, хотя сквозило во взгляде и достоинство, и некоторая равнодушная снисходительность.

— Не угодно ли что-нибудь хозяйке? — тихо и вкрадчиво обратился он к тете Цецилии, устремив на нее проницательный взгляд черных глаз.

Та сразу отметила, как хорош собою цыган, как чувственны губы под ниточкой черных усов, и затрепетало ее сердце. Выкажи цыган хоть толику неучтивости или навязчивости, она бы с презрением захлопнула перед ним дверь. Но он являл такое смирение мужской своей гордыни, что тетя пришла в замешательство.

— Какой красивый подсвечник! — воскликнула Иветта — Вы сами сделали? — И по-детски простодушно взглянула на него. Впрочем, она не хуже цыгана умела затаить во взгляде и иной смысл.

— Да, барышня, сам. — Он коротко взглянул ей прямо в глаза с такой неприкрытой страстью, что девушка обмерла: силы разом покинули ее, под цыгановыми чарами преобразилось, словно во сне, ее лицо.

— До чего ж красивый! — как в полузабытьи пробормотала она.

Тетя Цецилия принялась выторговывать подсвечник. Был он невысок и массивен, с двумя поддонцами. Вежливо, но равнодушно разговаривал цыган с тетушкой, а на Иветту и вовсе не взглянул; она прислонилась к дверному косяку и задумчиво смотрела на цыгана.

— Как поживает ваша супруга? — неожиданно спросила она, когда тетя Цецилия ушла с подсвечником к настоятелю посоветоваться, не дорого ли просят.

Цыган вновь взглянул Иветте прямо в лицо, едва заметная улыбка тронула губы. Но взгляд остался серьезным, сквозившая в нем страсть лишь ужесточила его.

— Жива-здорова, а когда вы еще будете в наших местах? — Говорил он тихо, словно оглаживал словами.

— Право, даже не знаю, — зачарованно пробормотала Иветта.

— Приезжайте как-нибудь в пятницу — я тогда дома.

Иветта смотрела вдаль, мимо цыгана, словно и не слыша его. Вернулась тетя Цецилия, принесла деньги. Иветта с нарочитой беспечностью принялась напевать — и, по обыкновению, какую-то мешанину из разных мелодий, — потом повернулась и пошла прочь, не очень-то деликатно намекнув, что делать ей здесь больше нечего.