Ардабиола - Евгений Евтушенко

— Мама, я люблю ее…

Но, очевидно, он это не прошептал, потому что с песка поднялась чья-то взлохмаченная голова и пробурчала:

— Люби себе на здоровье, но нет ли у тебя чего-нибудь смочить глотку?

Послышался кашель, смачное отхаркивание, и перед Гривсом выросла колоритная фигура: обросшее седой щетиной распухшее лицо, медальон со святым Христофором на косматой груди, лезущий сквозь растерзанную рубаху, спадающие выцветшие штаны, являвшие собой причудливое сочетание всевозможных пятен, и веревочные сандалии на босу ногу. Глаза смотрели из-под кустистых седых бровей с пьяным дружелюбием.

— К сожалению, у меня нет ничего с собой, сэр… — сказал Гривс. — Но я могу вас пригласить, если вы, конечно, свободны.

Гривс был настолько счастлив, что ему хотелось обнять и расцеловать все человечество, частью которого являлся этот живописный незнакомец.

Незнакомец подтянул спадавшие штаны и хлопнул Гривса по плечу медной от загара ручищей, на которой было выколото: «Джим любит Нэнси».

— А ты мне нравишься, парень. Обычно матерей вспоминают, когда подыхают. А ты вспомнил мать, когда втюрился… Ладно, принимаю приглашение. Только я сегодня не в смокинге.

Гривс со своим новым знакомым отправился на поиски какого-нибудь теплого местечка, но бары уже закрывались, и из дверей выходили усталые музыканты с инструментами в футлярах. Гривс посмотрел на часы и с ужасом понял, что сейчас четыре утра, а увольнительная истекла в два. Но теперь ему было все равно.

— Я знаю один полинезийский бар, — сказал Гривс. — Может быть, там еще открыто.

— Полинезийский так полинезийский… — сказал Джим. — Я интернационалист.

Полинезийский бар был действительно еще открыт, и из его дверей доносились звуки банджо.

Швейцар, разинув рот, воззрился на колоритную фигуру Джима и сделал вежливо преграждающее движение рукой. Но всунутые Гривсом в его руку пять долларов умерили ее административную бдительность.

Они вошли в бар, и вдруг Гривс замер, схватив за рукав воспрянувшего при виде галереи бутылок Джима.

У стойки на металлическом полукружье он увидел маленькую ногу с родинкой, перехваченной серебряной цепочкой.

Рядом с девушкой сидел толстенький, с масляно-лоснящимся лицом человек в белом чесучовом костюме и подливал ей виски. Его пухлая коротенькая рука с туристским эбеновым перстнем — крошечной копией деревянных идолов — хозяйски гладила девушку по спине.

Гривс сжался, как будто его наотмашь ударили по щеке, и попятился к выходу.

Джим нагнал его, когда Гривс, пошатываясь, брел по улице, тупо глядя на окурки под ногами, апельсиновые очистки, цветные обертки от мороженого, смятые бумажные стаканчики и обрывки газет.

Гривс покачивал головой и что-то мычал. Ведь она сказала, что любит его, ведь они договорились встретиться, ведь она обернулась прежде, чем уйти… Неужели никому нельзя верить?

— Выпивка — лучшее лекарство, — сказал Джим, не допытываясь, что случилось с Гривсом, но будучи уверенным, что выпить сейчас еще более необходимо.

Они все-таки разыскали какую-то китайскую харчевню в порту и напились.

Гривс плакал, и могучая ручища с наколкой «Джим любит Нэнси» успокаивала его, грубовато поглаживая по плечу.

— Нет, ты скажи: можно кому-нибудь верить? — схватил Джима за рубаху Гривс.

— Нет, — мрачно сказал Джим. — Никому нельзя верить. Только бутылке.

Гривс вцепился в руку официанта-китайца со сморщенным, как печеное яблоко, лицом.

— Можно кому-нибудь верить?

— Лучше не стоит, сэр… — ласково высвободил руку китаец, сметая со стола осколки разбитой Гривсом рюмки.

— Можно кому-нибудь верить? — бросился Гривс к соседнему столику, где сидела беззубая старуха-гаваянка и сосала большую шкиперскую трубку, прихлебывая портер.

— Верить? — насмешливо раздалось шамканье из черного провала рта. — Верить? — И лохмотья старухи затряслись от хихиканья.

Когда Джим вывел еле державшегося на ногах Гривса из харчевни, уже рассвело, и океанская голубизна больно хлестнула Гривса по глазам.

— Вот солнцу, пожалуй, можно верить, — сказал Джим, подтягивая штаны. — Что бы ни случилось, оно всегда встает вовремя…

Джим оказался добрым малым. Он дотащил Гривса до контрольно-пропускного пункта в Пирл-Харборе.

— Эй, сержант, принимай сослуживца! — крикнул Джим часовому, углубленно изучавшему прыщ на носу при помощи кругленького дамского зеркальца.

Испуганно вздрогнув, сержант молниеносно спрятал зеркальце в нагрудный карман, нахлобучил поглубже белую каску, словно стараясь в ее тени спрятать злосчастный прыщ, и принял недоступный вид.

Несмотря на общую затуманенность сознания, Гривс узнал в нем парня, которого он однажды рисовал по его личной просьбе для подарка толстощекой Эвелин — кассирше из городского кинотеатра. Правда, тогда на носу у него не было прыща.

— Документы! — сурово сказал сержант, видимо, уязвленный, что его застали с зеркальцем.

— Это я, Гривс. Ты что, не узнаешь меня?

— Документы! — повторит сержант тем же тоном. Гривс протянул увольнительную, поняв, что сержанту бесполезно напоминать об их знакомстве.

Сержант просмотрел увольнительную и взглянул на часы.

— Увольнительная истекла в два ноль-ноль, — безжалостно сказал сержант. — А сейчас семь часов сорок две минуты. Я должен доложить начальству, прежде чем пропустить тебя.

— Слушай, старина… — просительно сказал Гривс. — Ты знаешь, что мне здорово влетит. А так бы я тихонько пробрался на «Аризону» как раз к воскресному богослужению. Ребята не выдадут.

— С кем не бывает, сержант, — примирительно сказал Джим. — Ну, выпил малость… Ну, девочка… Я тоже, когда служил в армии, бывало…

Сержант, становясь все более величественным, несгибаемо уперся подбородком в ремешок каски и надменно обозрел Джима. Под пронзительным взглядом сержанта Джим машинально начал застегивать давно не существующие пуговицы на рубашке.

— А вы, собственно говоря, почему пытаетесь проникнуть на военную базу? — делая шаг вперед, спросил сержант Джима. — Ваши документы!

— Никуда я не пытаюсь проникнуть, сержант. Я просто проводил друга. А документы, какие у меня документы! Единственная печать — вот это… — И Джим хлопнул себя по выглядывающему из-под рубахи голому пупку.

— Если он ваш друг, то как его имя? — спросил сержант у Гривса.

— Джим, — понуро ответил Гривс. Его мутило. Джим торопливо сунул наколку под прыщ на носу сержанта:

— Джим любит Нэнси… Все точно, сержант.

— Я спрашиваю полное имя! — продолжал допрос сержант.

— Пошел ты к черту, сержант! Я не знаю… — тоскливо сказал Гривс.