Влюбленный пленник - Жан Жене

Возвращаясь из центра Дамаска, из мечети Омейядов или с базара Аль-Хамидия, я должен был проходить через курдский квартал. В форте Андреа тунисские солдаты, как и я служившие в инженерных войсках, много работали: наша кожа до самых глубоких слоев была изъедена цементом. В самом центре форта должна была возвышаться шестиугольная орудийная башня для какого-то морского орудия, пушки, калибр которой я забыл. По мере того, как поднимался форт Андреа, возрастали и мои познания в строительном деле. В маленьких мечетях во время и после наших карточных игр мне рассказывали про генерала Гуро, на котором лежала ответственность за разрушение города и так называемое восстановление мира, сейчас нечто подобное мы рассказываем про генерала Шарона. Орудийная башня обретала надлежащий вид, и сегодня мне кажется, с самого начала работ по облицовке она ожидала церемонии вступления в брак с пушечным стволом. Не разделяя ее нетерпения, безразличный к предстоящему бракосочетанию, я все ночи напролет играл в карты и понемногу учил арабский. Только сейчас я понимаю свою роль в этих ночных играх. Если в Аджлуне карточные игры запрещались Мубараком, то здесь запрет исходил от французской армии, сирийцы вынуждены были прятаться, а мне позволялось сесть за игру; но имея лишь денежное содержание, положенное призывнику, я и не мог бы играть по-крупному, мне особо нечего было положить на сукно. Около двух или трех часов ночи каждый игрок очищал свое место кожурой фисташек. В форт я возвращался поздно или, вернее сказать, рано. Гуляка, возвращающийся под утро из казино, засыпающий на ходу, это я в 1929 году в Дамаске, так продолжалось около года. Если представить, что какой-нибудь патруль, привлеченный светом свечей, вдруг привязался бы к сирийским игрокам, присутствие французского солдата, возможно, отвело бы опасность.

Капитан инженерных войск пришел посмотреть на орудийную башню, освобожденную от деревянной обшивки, и нашел ее прекрасной, как Господь свое творение. Он предложил мне четверть кварты рома, налив из фляги, подвешенной на портупее. Ром был теплым: его нагрело солнце и горячее бедро офицера. Он выпил тоже, пролив немного рома и слюны на свою голубую офицерскую униформу, сдвинул к затылку фуражку, в три ряда обшитую золотой тесьмой, заткнул флягу пробкой, пробормотал что-то одобрительное, вроде: «Хорошая работа, заслуживаете ордена или Военного креста с пальмовой ветвью».

Эти пальмовые ветви хранят тайну Военного креста. Он любезно сообщил мне новость: через неделю солдаты морской пехоты доставят орудие. И по поводу этого бракосочетания весь личный состав должен быть в боевой готовности, обувь и оружие начищены, ноги тщательно отмыты. Наконец, настал торжественный день. Нам объявили, что на холм поднимаются мулы, тянущие орудийную установку, на которой – и это было главной интригой для меня и тунисских саперов – громоздился ствол орудия. Явившийся первым капитан сказал нам:

– Ствол в пути.

Пушка, пусть даже помещенная на спину мула, оставалась существом благородным, а мы были всего-навсего саперами, прокладывающими пути сообщения в помощь артиллерии, что мы могли еще, разве что выполнить приказ:

– На… караул!

Против этой современной пушки, далекого потомка первых старинных бомбард, которые совершенствовались в течение последних восьми веков, мы выступили с нашими винтовками Лебеля. И вот орудие с демонтированным стволом торжественно вступает в форт на спинах двух мулов между двумя шеренгами мирных, но вооруженных солдат. Мне кажется, я все еще чувствую трепет наслаждения, пронзивший орудийную башню, когда в нее вошел ствол. За дело взялись наводчики. Поскольку никто не имел представления о том, что творится в голове морского офицера, сошедшего на берег, и о том, что вообще здесь происходит, мы тем более не поняли, почему капитан-лейтенант поздравил меня с хорошей работой. Я не мог протянуть ему правую руку, лежащую на прикладе винтовки, и он просто ткнул в меня кулаком в белой перчатке. Снятую с другой руки перчатку он мял пальцами. Я услышал:

– Чтобы почтить память французского полковника Андреа, павшего на поле боя, чтобы поблагодарить за прекрасную работу вас, мой капитан, а также молодого французского сапера и местных жителей, мы произведем выстрел из этой пушки, но только один.

Существуют ли книги, хотя бы одна книга, хотя бы одна-единственная страница про то, как в ночи, во тьме паук плетет свою паутину? Я не уверен, что какие-то наблюдатели специально прячутся в темноте, чтобы как следует разглядеть работу паука. А может, и такое бывает. Есть одна итальянская книга о южной Италии и Сицилии, там какая-то Ариана или Ариадна уцепилась за нитку паутины. Но в полдень, на ярком сирийском солнце, неужели кому-нибудь довелось наблюдать, как нитка слюны превращается в это кружево морщин, как паутина становится континентом и главное, где, в каком месте эта необорванная нить явилась на свет?

Идея произвести выстрел пришла в голову офицера не просто так. Это было обдуманное безрассудство: на своих спинах мулы привезли ящик со снарядами.

Одно это слово: снаряд – могло привести нас в растерянность. Ничего себе! Здесь, рядом с нами? Значит, война так близко, а слава буквально под рукой?

– Артиллеристы, один выстрел.

Тут мы слегка протрезвели, потому что он добавил обычным, будничным тоном, хотя нет, все-таки немного торжественно:

– Холостым, конечно.

Впрочем, торжественность оказалась несколько смазана, потому что слово «конечно» потонуло в радостном хохоте. Эти мореплаватели такие мальчишки.

– Холостым.

Что и было исполнено; звук оказался глухим, зато нас окутал запах пороха. Я вновь открыл глаза. Очень медленно, осторожно, чтобы не вспугнуть меня, поберечь, чтобы я не поверил собственным глазам, передо мной возникла паутина. Орудийная башня медленно пошла трещинами, мне кажется, даже задрожала, и рассыпалась, вот это совершенно точно, превратилась в кучу строительного мусора, может, последние мгновения жизни напомнили благородной пушке морскую качку, как на ее родном миноносце в бушующем море; а еще это немного было похоже на качающийся вагон, когда тирольские контролеры при повороте поезда пытаются устоять на ногах, и только качка напоминает о том, что в Австрии имелся порт, Триест, и еще моря, все Моря.

Пушка погрузилась в армированный бетон. Военный госпиталь, который сирийцы немного переделали, недавно мне опять довелось его увидеть, был местом довольно спокойным. Врачи вылечили меня от желтухи, которая приключилась из-за стыда. Меня отправили обратно во Францию, оплатив месяц больничного, но с военной карьерой было покончено. Никогда после смерти мне не суждено будет превратиться в статую на бронзовом коне, моя бронзовая фигура не будет вырисовываться в лунном свете. Однако благодаря этому гротескному, но монументальному кораблекрушению я стал другом палестинцев. Позже я объясню, почему.

Палестинская революция – единственная причина, побудившая меня писать эту книгу, но объяснить, отчего я оказался так вовлечен в логику этой очевидно безумной войны, я могу, лишь вспоминая о том, что мне дорого: какую-нибудь из моих тюрем, островок мха, несколько стеблей травы, может быть, полевые цветы, пробивающиеся сквозь бетонное покрытие дороги или гранитную плиту или – но это будет единственной роскошью, на которую я согласен – пара цветков шиповника на колючем сухом кусте.