Светлая любовь - Сабит Муканович Муканов

— Поймите! — говорила я. — Я же впервые приехала в город. Учиться мне нелегко!.. Образование-то у меня маленькое. Я едва поступила в институт. Если я не буду стараться, мне не одолеть учебы. Я много читаю, очень много. Оттого, наверное, и худею.

— Не надо так надрываться, Батес! С ума сойдешь! — жалели меня.

Я делала вид, что слушаюсь, и опять принималась за свое, неделями не выходя из общежития.

В один из таких дней, когда я была одна в нашей большой комнате, ко мне зашел долго не появлявшийся Мусапыр. Он на этот раз ездил куда-то в сторону Чимкента и, как только появился в городе, направился по заведенной привычке в наше общежитие.

— Ой, Батес, что с тобой? — с огорчением воскликнул он.

— Что же такое со мною? — удивленно переспросила я, хотя хорошо знала, что он имеет в виду.

— Ойбой, ты еще похудела после нашей последней встречи. Ты сохнешь, как глиняный горшок на солнце. Уж не заболела ли ты?

— Нет, у меня ничего не болит.

— Ничего — это пустое слово! Бывают болезни, о которых сам больной и не подозревает. Ты к врачу ходила?

— А зачем мне к врачу ходить, если у меня нет болезни.

— Эх, Батес, Батес! Когда же ты перестанешь своевольничать? — Мусапыр был раздражен не на шутку. — Разве можешь ты знать без врача — здорова ты или больна.

— Представь, я это знаю.

— Отчего же ты тогда худеешь?

— От ученья!

— От ученья, ученья! — передразнил Мусапыр. — Да разве только ты одна и учишься? Многие не отрывают голову от книг. И не худеют так, как ты. Может, про тебя сказал Абай:

Когда любовь одолевает в схватке -

Худеешь ты, как будто в лихорадке…

Неужели и тебя иссушила любовь, Батес?

Я ничего ему не ответила.

— Ты так и не получила письма от Буркута? — наступал Мусапыр.

Но и тут я не произнесла ни слова…

— Значит, нет! — Мусапыр разозлился и, продолжая разговаривать, резкими шагами ходил по комнате. — А он в своем ли уме? Вскружил голову молодой девушке, опозорил ее на людях и оставил в ауле. А когда она поехала его разыскивать, стала учиться в Кзыл-Орде и шлет ему письмо за письмом, он молчит, как в гробу, и не считает нужным ответить.

Я печально сгорбилась у стола, а он подошел ко мне совсем близко и заговорил уже другим тоном:

— Ты меня извини за грубость, Батес. Но ведь он по-свински отнесся к тебе. Настоящая свинья.

— Не ругай его так, не надо! — попросила я.

— Что же мне прикажешь говорить? Он сам виноват, что я произношу эти слова. Как двоюродный брат я сам напишу ему откровенно о его свинском поведении. Посмотрю я, как он себя поведет после этого. А тебе я советую (тут в голосе Мусапыра почувствовалась теплота) оставить свое упрямство. В городе есть и кино и театр, в городе хороший сад для гулянья. Развлекайся. Кстати, сегодня в кино интересная картина. Пойдешь?

— Нет.

— А в театр? Там сегодня вечером идет пьеса Беимбета «Проделки Малкамбая». Кишки надорвешь от смеха. Хочешь посмеяться?

— Нет.

— Ты знаешь, что такое ресторан?

— Проходила мимо.

— Там сегодня, Батес, интересно. Приехали артисты: цыгане и дают концерт. Знаешь, как увлекательно! И музыка, и песни, и танцы! Цыгане пляшут лучше всех в мире. Таких чудес тебе еще не приходилось видеть. Пойдем туда?

— Нет!

— А на эстраде в саду хочешь посмотреть артистов из Узбекистана?

— Не пойду туда!…

— Еще цирк остался, — с обидой и уже без всякой надежды говорил Мусапыр, зная наперед, что и туда я не соглашусь пойти. — Еще цирк остался! А в нем китайские фокусники. Они — прямо волшебники.

Я покачала головой.

— Туу!.. — Мусапыр рассердился и повысил голос. — Ты, кажется, преждевременно состарилась. Что мне остается тебе предложить. Пройдемся просто по улице, подышишь чистым воздухом, освежишься.

— Не пойду я и на улицу!

— Нет, сегодня с тобой ничего поделать нельзя. Я больше не буду настаивать. Ну, а завтра под вечер, хоть силком, но уведу тебя куда-нибудь туда, где можно поднять настроение. И согласия у тебя не спрошу!

— Еще посмотрим. — Мне, признаться, уже надоела эта цепкость Мусапыра.

— Не посмотрим, а пойдем!..

— Я и говорю — посмотрим.

Мусапыр истолковал эти слова в свою пользу.

— Ну тогда хорошо, — сказал он. — Завтра вечером приду за тобой.

И, действительно, он пришел. В комнате общежития было довольно много девушек, с которыми я училась. Они уже познакомились с ним и догадывались о его благосклонности ко мне. Некоторые, вероятно, знали о том, что он двоюродный брат Буркута. Мусапыр заговорил сразу, не стесняясь моих подруг:

— Куда нас с тобой зовут, туда нельзя не пойти. Я уже нанял извозчика.

— Куда это? — полюбопытствовали девушки.

— Куда, вы спрашиваете? На угощенье! А что у казахов выше угощенья! Куда угодно можно не пойти, а здесь отказываться нельзя. Наш долг — идти!

— Правда, идите, идите! — зашумели девушки.

И я подумала про себя, что надо идти. Я хорошо знала, как относятся к угощению в аулах. Мне приходилось видеть, как враждовавшие родственники мирились за угощением. Я знаю пословицу: за день, когда ты принял угощенье, — на сорок дней тебе благословенье. У меня в памяти стих-наставленье: тот, кто не любит угощенья, путевым может не считаться. Я слышала и проклятье: да застрянет в горле и убьет тебя угощенье! Эти изречения вместе с молоком матери вошли в мою плоть, мой ум. А ведь мы — казахи — понимаем так: то, что в тебя вливалось с молоком, — уйдет с костями от тебя потом.

Вспоминая слова старой аульной мудрости, я все-таки спросила Мусапыра:

— Чье же угощение нам предстоит принять?

— Узнаешь, когда приедем, — отвечал Мусапыр.

— Чье бы там ни было, иди, — зашумели девушки. — Ты и так засиделась. Прогуляешься, освежишься и вернешься в хорошем настроении!

И девушки склонили меня согласиться, да и я сама решила, что недостойно отказываться от угощения. Но, чтобы Мусапыр не зазнавался, я сделала вид, что одеваюсь с большой неохотой, и медленно, нарочно задерживаясь, вышла вслед за ним на улицу.

Была уже середина ноября. В это время в Кзыл-Орде обычно не бывало снега, а если он и выпадал, то сразу